Entendensa de Be

14

Май 1241 года

            Айменгардт была беременна. Уже две луны она не кровоточила, и вот уже три недели на нее накатывала тошнота. Ее груди сделались тяжелыми и болезненными. У нее не оставалось никаких сомнений относительно своего состояния. Однако она никому об этом не говорила – из страха вновь все потерять и из удовольствия, в котором она не признавалась даже самой себе – сохранить это чудо, эту самую драгоценную тайну для самой себя.

            Ей было уже двадцать шесть лет – слишком зрелый возраст для первого материнства, и она делала всё, что могла, чтобы уберечь себя от усталости или напряжения. Она уже оставила всякую надежду привести на свет ребенка и, полагая себя абсолютно бесплодной, перестала принимать всякие напитки, ванны и употреблять мази, которые ей советовала Гайларда. Эта неожиданная беременность действительно казалась ей чудом, посланием надежды в этом пропащем мире.

            Под конец прошлого года Жан де Бомон вернулся во Францию, и Пейре, никогда не говоривший о том, что он делал в это время, тоже вернулся домой. Конечно, канцлер перед тем, как покинуть Лангедок, не собирался удовлетворяться тем, что отправил в изгнание виконта Тренкавеля. После того, как он разрушил город Монреаль, жители которого не хотели покоряться, он направился в Монтольё, чтобы отомстить за разграбление монастыря бенедиктинцев. Он осадил город, а затем стер его с лица земли. Потом он стал преследовать бежавшие отряды. Репрессии были жестокими, множество деревень разрушили, а участников восстания казнили или посадили в тюрьму. Поэтому многие из восставшей знати покорились королевской власти, чтобы спасти хотя бы свои земли. Так поступил Жерот де Ниорт, владевший вместе с братьями краем Саулт и Лаурак, а также великий Оливье де Терм. Оба они в свое время воевали плечом к плечу с Пейре де Мазеролем в Нарбонне.

            Но сеньор Гайя был не из таких, кто покоряется, и не намеревался таковым становиться. Он предпочитал вести бродячую жизнь, пойти на риск потерять всё, в том числе и жизнь, чем запятнать честь. Айменгарт знала, что падение ее мужа будет и ее собственным концом, но она отказывалась примиряться с тем, что могло на них обрушиться, и все больше вовлекалась в поддержку подпольной Церкви.

            Холодное дыхание Инквизиции парализовало страхом верующих Гайя с самого начала года. Конечно же, это было непосредственным следствием подавления восстания Тренкавеля и даже поддержки графа Тулузского, вынужденного помогать инквизиторам. Житель Гайя, принимавший в собственном доме свою бабушку – Добрую Христианку – в течение нескольких недель потерял все свое имущество, а в Тулузе ему поставили клеймо на лоб раскаленным железом. Раймонда де Банньер, его бабушка, была арестована в том же доме и сожжена в Лаураке.

            Но каждый раз, когда Добрые Христиане проходили через Гайя, Айменгарт продолжала встречаться с ними, хотя бы ради того, чтобы послушать их проповеди, принести им провизию или одежду, которую шила сама. А еще она лично занималась их размещением, если не принимала их в своем доме. Хотя Пейре редко появлялся в Гайя, она была не одинока в своих трудах, разделяя их с семьей – с Элис, Эрмессент, а также Гайлардой. Ее золовка полностью приняла религиозный выбор новой семьи и продолжала следовать за Айменгарт повсюду, хотя при этом она не утратила ничего из своей стыдливости и страха перед мужчинами. Несколькими днями ранее, во время визита в дом верующего, где жили Добрые Христианки, туда прибыло множество рыцарей, и Эрмессент бросилась бежать. Никто толком не знал, что делает Арнот, муж Эрмессент. Его не часто видели в Гайя, но он не поверял своих дел ни брату, ни матери, ни даже жене. Эрмессент с облегчением призналась, что не слишком часто разделяет ложе своего мужа, и все время сносит его попреки по поводу ее регулярных визитов к подпольному клиру.

            Но все эти заботы исчезали на фоне радости Айменгарт по поводу ее беременности. Однако черные тучи вновь начали сгущаться на горизонте. Дама де Гайя, супруга рыцаря, сеньора не очень значительных владений, тем не менее, была более образованной и ученой, чем остальные женщины ее деревни – за исключением двух других дам. Но она не знала и не могла понять сложную игру власти и союзов великих мира сего, определявшие действия и поступки графа Тулузского – игру между Папой, императором, королем Франции, называемым Людовиком Святым, и королем Англии. Она слыхала только новости, долетавшие до Гайя, и, если верить тому, что говорили, Раймонд VII два месяца назад обязался перед королем Франции взять и разрушить Монсегюр и изгнать всех фаидитов – лишенных земель непокорившихся рыцарей и сеньоров, таких, как Пейре де Мазероль. Действительно ли граф Тулузский собирался исполнить обещание и применить для этого все средства? Айменгарт не знала этого. Тем не менее, она чувствовала, что тиски сжимаются…

            Жители Монсегюра, по-видимму, готовились к осаде. Позавчера два посланца Берната де Майревилля, диакона, прибыли к Гайларде, у которой хранилась мера зерна для Добрых Христиан, и по его приказу она отдала это зерно, чтобы отвезти его в Монсегюр. Пейре Лауренк, который проезжал через деревню, тоже подтвердил, что всё, о чем говорят – правда. Он был особенно хорошо информирован, потому что после сдачи Монреаля он почти не покидал Монсегюр, разве что для того, чтобы на короткое время заехать в Гайя и другие места, сопровождая Добрых Христиан. Часто вместе с ним был Раймонд Айкард, сержант его отца.

            В этот прекрасный майский день Айменгарт возвращалась из Кейе. Долина Кунтиру была зеленой, деревья стояли в цвету. Вихрь цветочной пыльцы и лепестков кружился в теплом, но еще не слишком жарком воздухе. Дама де Гайя ехала верхом в сопровождении двух рыцарей. Она двигалась медленно, исключительно шагом, чтобы зря не трясти хрупкую тяжесть своего чрева. Она была в Кейе очень короткое время, потому что обещала Раймонде де Кук передать два сетье  пшеницы для Добрых Христиан, то есть для обитателей Монсегюра. Но вместо того, чтобы, как обычно, послать сержанта своего мужа, Айменгарт решила привезти все это лично.

            Она не рассказала матери о своей беременности. Но пребывая в этой томительной нежности, в этой блаженной сладости, она желала навестить мать и родной дом хотя бы на короткое время, словно она на миг снова стала маленькой девочкой. В отличие от Изарна, которого, казалось, покидала жизнь, только очень-очень медленно, Рансана выглядела почти нетронутой всеми прошедшими годами. Увидев цвет лица своей дочери, ее блаженную улыбку, она тут же догадалась о ее состоянии, и после роскошной трапезы сама вызвалась приготовить для нее купель.

            Едва проехав Мирпуа, трое путешественников встретили Раймонду де Кук и ее спутницу. Те шли пешком, а молодой человек из Фанжу их сопровождал. Айменгарт была удивлена, потому что она думала, что Раймонда находится в Гайя, где она остановилась в доме одного из верующих, куда ее провел Раймонд Айкард. Она не знала, что Добрая Христианка хочет уйти как можно быстрее.

            Айменгардт сделала знак обоим рыцарям остановиться. Мужчины, не особо привычные преклонять колени перед женщинами, не слезли с лошадей. Айменгарт тоже не спешилась, хотя совсем по другим причинам. Она старалась делать как можно меньше движений, зная, что после трехмесячного срока выкидыши становятся частым явлением.

            - Умоляю тебя извинить меня, дражайшая Раймонда. В других обстоятельствах я бы с удовольствием спешилась со своей лошади, чтобы совершить перед тобой melhorament и обнять тебя, но – она понизила голос – я думаю, что ношу ребенка. Но скажи мне, почему ты уже уходишь? Куда ты направляешься? Хочешь ли ты вернуться в общину в Монсегюре?

            - Увы, нет. Граф Тулузский собирается послать армию на Монсегюр. Как мне сказали, речь идет об очень маленьком, почти символическом отряде, но мне все равно не хотелось бы попасть им в руки у подножия горы. На самом деле, я решила покончить со своей бродячей жизнью. Более того, я ожидаю возможности достичь Монсегюра и его безопасности – и я надеюсь, что такой день настанет. Но до тех пор я хочу поселиться на землях твоего отца в Кейе, Таким образом, я буду находиться очень близко оттуда.

            - Но мы ведь когда-нибудь встретимся? Я вряд ли покажусь в Кейе в ближайшие месяцы. Ни нынешняя ситуация, ни мое теперешнее состояние не позволят мне этого. И дорога от Гайя до Монсегюра очень далека, слишком далека для женщины…

            - Я знаю тебя уже более двадцати лет… и буду ли я далеко или близко, мои мысли всегда будут рядом с тобой.

            Внезапно всё, что произошло с того далекого дня на мельнице, на берегах Туйре, когда она познакомилась с Раймондой, пронеслось в ее голове – ее жизнь в общине, ее брак, Раймонда, дрожащая у источника Гайя… С высоты своей лошади она взяла руку, которую подала ей Добрая Христианка, и долго ее пожимала.

            Когда обе монахини и их проводник проследовали дальше, оба рыцаря захотели пришпорить лошадей. Айменгарт осталась. Она все сидела на лошади, глядя, как удаляется Раймонда – в последний раз… Ее пальцы опустились в сумочку, нащупали холодный металл и сжали маленькую округлость, которая нагревалась от контакта с кожей…

            Когда они въезжали в Гайя, на земле сидел человек и пел, сопровождая свою песню игрой на плохо настроенной колесной лире. Его одежды были все в дырах и слишком легкими для этого сезона, когда ночи еще холодны. Его песнь была печальной, мелодия немного странной, необычной, словно пришедшей издалека. Слова были непонятны, невозможно было даже уразуметь, в чем дело – произносит ли он их плохо или поет на иностранном языке. Его руки без передышки поворачивали колесо. Почти распростершись на земле, погрузившись в свою песнь до такой степени, что он не заметил, что совсем рядом с ним остановилась дама, этот жонглер странным образом напоминал игрока на арфе, изображенного на задней стороне карманного зеркальца…

            И когда именно в этот момент ее чрево пронзила ужасная боль, Айменгарт, хотя и не могла ничего объяснить, была совершенно не удивлена.

12

Август 1240 года

            - Отец, отец, Арнот!

            Крики раздавались на опустевших улицах Гайя и разбудили деревню, спящую в послеполуденной жаре этого летнего дня.

            - Вооружайтесь! Мы, наконец, свободны!

            Айменгарт узнала этот голос. Этот глубокий бас, так похожий на тембр ее мужа, принадлежал юноше, некогда столь застенчивому.

            Дамы де Мазеролль – Айменгарт, Эрмессент и Элис – оставили свою работу и вышли за двери, моргая от слишком яркого солнечного света.

            Они были не одни. Почти все жители Гайя, встревоженные криками Пейре Лауренка, собрались на маленькой площади перед церковью, совсем рядом с домом сеньора. Когда молодой человек прибежал туда, там уже были Арнот и Пейре, сеньоры, а Гайларда Лауренка показалась из-за угла церкви, ведя маленькую Форессу перед собой.

            Пейре Лауренк был облачен в хауберк, кольчугу и закрывавший нос шлем. Он тяжело дышал, его щеки были впавшими, а черные кудри склеились от пота. Но его лицо было радостным, чего никто не видел со времени смерти его жены. Несмотря на одышку, он бежал почти до площади – так не терпелось ему принести радостную весть отцу и дяде.

            - Не заставляй нас ждать, сын мой, нам всем не терпится узнать новости, которые ты принес, ведь, увы, уже долгое время до нас долетают только дурные вести.

            - Тренкавель, виконт Каркассона, вернулся из своего изгнания и начал освобождать край от ига французской оккупации. Нужно собираться и идти присоединяться к нему, чтобы усилить его отряды.

            Пейре Лауренк говорил быстро, он глотал слова, которые были едва различимы. Мать, чтобы успокоить его, встала позади него и взяла его за руку, в то время, как отец нетерпеливо требовал  подробностей.

            - Но что конкретно случилось? Когда и с чьим участием? Расскажи мне все.

            Айменгарт тоже была охвачена желанием услышать ответы. Она смутно припоминала, что ей рассказывали по поводу Раймонда II Тренкавеля, молодого виконта Каркассона. В самом начале крестового похода, еще до рождения Айменгарт, когда прежний виконт был убит в тюрьме Симоном де Монфором, его жена Агнес де Монпелье покинула край и уехала в изгнание со своим еще совсем маленьким сыном. Во время реконкисты Южных сеньоров, после смерти Симона де Монфора и поражения крестового похода, совсем юный виконт вернулся из Каталонии и вновь временно вступил во владение своими землями до прибытия королевской армии и окончательного поражения Лангедока. С тех пор прошло уже больше десяти лет, и все эти десять лет Раймонд II провел в изгнании.

            Пейре Лауренк сделал глубокий вдох и попытался объясняться поспокойнее:

            - Как вы знаете, Тренкавель находился в изгнании в Каталонии. Но вот уже две недели, как он пересек Пиренеи через перевал Пертюз. Там, где он проходил, край восставал, сеньоры переходили на его сторону и отвоевывали земли, принадлежащие им по праву, земли, украденные у них крестоносцами. Когда он пересек Корбьеры, великий Оливье де Терм встал рядом с ним, и не он один. Братья Жерот и Бернат От де Ниорты, сеньоры земель Саулт и Лаурак, присоединились к нему, как и все братья Вилленёв, мужья ваших кузин, и многие другие рыцари и сеньоры. И по мере того, как он продвигался, его приветствовали как освободителя. Почти все замки переходили на его сторону, а его армия все росла. После того, как он пересек Корбьеры, он двинулся на север, по долине Од. Лиму и Алет открыли ему ворота. Теперь же он движется на Монреаль. Из Лаурагес он, конечно же, пойдет на Кабардес и Минервуа, чтобы, в конце концов, дойти до Каркассона. Я покинул Монсегюр, чтобы присоединиться к нему, и полагаю, что вы, ты и Арнот, сделаете то же самое. Нужно отправляться как можно быстрее!

            Пока Пейре говорил, глаза всех были устремлены на него, и маленькую площадь охватило гробовое молчание. Но когда он закончил, раздались возгласы, а некоторые люди даже запели. Юбки и волосы развевались на ветру в каком-то безумном танце.

            Пейре де Мазеролль оставался очень спокойным. Он только обнял сына, долгое время прижимал его к себе, а его лицо осветила надежда, которая, казалось, уже давно его покинула. Поэтому его решение никого не удивило.

            - Дай мне хотя бы час, сынок, чтобы мы смогли собраться, а затем мы все вместе поедем в сторону Монреаля. Если мы поспешим, то уже этим вечером присоединимся к армии виконта. Арнот, пойдем наденем наши доспехи, найдем оружие и оседлаем лошадей. Айменгарт, жди меня здесь, я хочу попрощаться с тобой перед отъездом.

            Как только он раздал все указания, то большими шагами двинулся к дому, уводя с собой брата.

            Айменгарт оставалась задумчивой. Яркие искры плясали перед ее глазами, а жару отягощали песни и ритмичные удары тамбуринов.

            - Извини, что ты сказала?

            Она даже не заметила приблизившуюся к ней Гайларду, пока ткачиха мягко не взяла ее за руку.

            - Какая счастливая весть! – повторила она тихим голосом. – Возможно, мы и в самом деле можем надеяться на то, что вскоре вновь заживем в нашей вере средь бела дня, не прячась по лесам, чтобы послушать Добрых Христиан под покровом ночи… Но я бы хотела попросить у тебя совета или помощи именно в этом вопросе. Арнода и Тробада, Добрые Христианки, которые прятались два года назад у моей дочери Азалаис, опять пришли в Гайя. Они ждут на лугу, куда я вернусь ночью, чтобы привести их в деревню и показать им, где они могут провести ночь. Но у меня уже живут две другие монахини, а мой дом – слишком маленький, чтобы принять больше людей. Моя дочь Азалаис уже не осмеливается никого приводить в свой дом, потому что ее муж, Арнот Думенк, запретил ей это делать из страха, что на нее донесут и об этом узнает Инквизиция. Поэтому я не знаю, как помочь этим бедным женщинам.

            - Отведи их к Понсу и Азалаис де Калес. До сего дня они всегда были преданными верующими. Ты можешь сказать, что делаешь это от моего имени, от имени дамы де Гайя, и что я приказываю им разместить Добрых Христианок как минимум на одну ночь. И я приду туда этим вечером, чтобы увидеться с монахинями и принести им провизию.

            Пейре и Арнот вернулись, как и обещали, через час, облаченные в кольчуги, латы и хауберки. Их шлемы блестели на солнце. Раймонд Айкарт, сержант Пейре, и Пейре Лауренк вели под уздцы лошадей. Их лица были напряженными, но гордыми и даже радостными. Совсем как их лошади, мужчины переминались с ноги на ногу, как будто им не терпелось отбыть.

            В то время, как Эрмессент, которая ждала Арнота рядом с Айменгарт, казалась охваченной всеобщим энтузиазмом и даже тайно желала отбытия своего мужа, супруга Пейре разрывалась между этой безумной надеждой увидеть возрождение их утраченного мира, и страхом вновь утратить этот мир – и своего мужа вместе с ним…

            Ее маленькие белые руки почти исчезли в ладонях Пейре. Не имея возможности искать утешения в его сильных объятиях, она словно погрузила свои ладони в его руки, пытаясь впитать их жизненную силу, чтобы хранить их след во времена его отсутствия, которое могло оказаться бесповоротным…

            - Не печалься, Айменгарт, перестань плакать, сегодня счастливый день. Мы уходим, чтобы освободить наш край от французского гнета и изгнать проклятых клириков и инквизиторов!

            Но следы продолжали литься из ее глаз, пока она шептала ему:

            - А ты понимаешь, что случится с тобой, с нами, с нашей страной, если у вас ничего не получится, если мы так никогда и не победим французов? Не забудь, что после последней реконкисты законных сеньоров пришел королевский поход, потому что французская корона никогда не смирится с утратой земель, завоеванных Симоном де Монфором.

            - Не беспокойся. Уже множество замков перешло на сторону Тренкавеля, на нашу сторону. Городов и местечек, где французы сопротивляются нашим отрядам, довольно мало, а с помощью многих сеньоров и рыцарей, которые присоединились к юному виконту, и все еще к нему присоединяются, мы подавим это сопротивление.

            Айменгарт больше ничего не сказала. Как бы там ни было, она достаточно хорошо знала своего мужа, чтобы понять, что он никогда не признает себя побежденным, даже если ситуация будет совершенно отчаянной, что он никогда не склонит голову перед теми, кого он ненавидит, и никогда не уронит свою честь… И если уж на то пошло, то именно за этот дух непокорности несмотря ни на что, за эту безграничную гордость, она его и любит.

            Прощание было быстрым, потому что мужчины не хотели задерживаться.

            Три женщины – Эрмессент, Айменгарт и Гайларда – остались там, неподвижные, глядя, как они удаляются. Две супруги, а также мать и любовница. Одна заливалась слезами, а другая, еще слишком юная, задумчиво стояла, не до конца понимая, что произошло, а самая старшая была спокойна, словно смирилась с тем, что ей придется отдаться на волю превратностей несчастной судьбы. Все трое держались за руки – ведь эти женские руки должны были поддерживать друг друга каждый день во время постоянного отсутствия мужей и сыновей, и они не знали, встретятся ли вновь эти руки с мужскими…

            Когда стемнело, Айменгарт уложила волосы под простую льняную повязку, подобно простолюдинке, и накинула плащ, несмотря на жару.

            К ее удивлению, золовка, которая не часто выходила из дому, спросила, можно ли ей сопровождать Айменгарт, узнав, что Арнода и Тробада вернулись в Гайя. Совсем юная Эрмессент, хотя она уже целый год была женой Арнота, все еще не освободилась от своей чрезвычайной застенчивости, и избегала всяких больших собраний, особенно если там присутствовали мужчины. И хотя Арнот выглядел очень любезным, даже влюбленным и увлеченным красотой супруги, Айменгарт была убеждена, что Эрмессент боится мужа. Но молодая женщина говорила мало, и никогда ничем не выдавала ей своих чувств, которые питала к Арноту, и даже природу этих чувств. Слабая и беззащитная, Эрмессент напоминала ей птенчика, слишком рано выпавшего из гнезда, и все еще не осмеливавшегося взлететь на собственных крыльях.

            Тем не менее, золовка всегда демонстрировала интерес, возникший у нее к вере Церкви Божьей, и проявляла его при всякой оказии. Конечно, она не осмеливалась ходить слушать проповеди одна, но практически всегда сопровождала Айменгарт и Эллис с удивительным рвением, а ее глаза излучали энтузиазм и почти детский восторг при встрече с Добрыми Христианами.

            Как обычно, обе женщины шли быстро и молча в темноте, их светлые волосы были скрыты под широкими капюшонами, чтобы их никто не заметил.

            Когда они пришли в маленький дом Понса де Калеса, была уже темная ночь. Одна-единственная свеча бросала скудный свет в сутуле. В ее свете едва можно было различить присутствующих людей. Она узнала Гайларду Лауренку, потом Понса де Калеса и его супругу Азалаис, и еще одну пару простолюдинов, тоже жителей Гайя.

            Обе Добрые Женщины выглядели усталыми, особенно мать Тробада, которой несомненно было уже за пятьдесят. Возраст или подпольная жизнь, бесконечные дороги и случайные укрытия очень сказались на ней. Женщины с облегчением приняли провизию, которую принесли им дамы де Гайя. Но их проповедь была короткой, они говорили почти шепотом. Айменгарт и Гайларда, которые чувствовали, что обе Добрые Женщины очень ослаблены, стали побуждать маленькое собрание совершить melhorament, чтобы монахини смогли немного отдохнуть, потому что на следующий день их ждала новая дорога. Все или почти все преклонили колени перед Добрыми Христианками, даже Понс, хотя мужчины часто стеснялись совершать этот жест перед женщинами. Этим вечером только Азалаис, хозяйка дома, которая слушала проповедь с недоверием, отказалась преклонять колени. Она была переполнена злобы против Айменгарт, хотя и не показывала этого. Эта слишком благочестивая дама де Гайя, с согласия своего слишком рьяного и горделивого клана, практически заставила ее мужа приютить этих двух монахинь… и тем самым навлекла опасность на их дом. Азалаис была верующей Добрых Христиан, как и все жители ее деревни, но она хотела защититься от всякой опасности и иметь возможность очиститься от подозрений, если ее вызовут на допрос к инквизитору.

            Но Айменгарт, которая не собиралась позволять никому идти на компромисс из страха перед Инквизицией, отбросила эту возможность:

            - А ну-ка, вставай на колени перед этими двумя женщинами! Я тебя не прошу, я приказываю. Они проделали такой путь, чтобы принести нам доброе слово и спасение нашей душе. Они бросили вызов страху, сомнениям и силам природы, и не отступили, даже в самых опасных ситуациях. И когда придут инквизиторы, то лично я вспомню, что ты была среди тех, кто слушал послание надежды Добрых Христиан и разделял хлеб, благословленный ими. Так как же ты, несчастная, можешь покидать их в тот момент, когда они более всего нуждаются в нашей поддержке?

            Однако Азалаис, словно упрямый ребенок, продолжала отказываться, мотая головой и не говоря ни слова. Тогда Айменгарт впала в гнев, схватила ее за руку, потянула за платье так, что она оказалась перед Тробадой и Арнодой, с силой поставила ее на колени и твердо держала ее, упираясь руками той в плечи до тех пор, пока Азалаис, в конце концов, не произнесла ожидаемые слова:

            - Прошу благословления Божьего и Вашего…

            Когда дамы де Гайя и ткачиха ушли, а муж Азааис и обе монахини спали крепким сном, женщина все сидела в сутул, неподвижная в ночной тьме. Она все еще чувствовала руки дамы Айменгарт, которые больно нажимали ей на плечи, и взгляды дамы Эрмессент и ткачихи, любовницы сеньора, которые жгли ей спину. И она сказала себе, что придет день, и они за это заплатят.

Ноябрь 1237 года

            Рубаха, которую Айменгардт шила для Пейре, выскользнула из ее рук и упала на колени. Элис, занятая пряжей шерсти сидела подле нее, разговаривала с ней, а она никак не могла сконцентрироваться на ее словах.

            Ей было уже 22 года, ее брак длился семь лет, а она все еще не родила ребенка. С того времени, как Пейре снова жил дома, а его отсутствие не продолжалось дольше двух-трех недель, она отчаянно надеялась забеременеть. Но ее месячные продолжались регулярно. Только один раз у нее забрезжила надежда. Но – была ли это ложная беременность или простая задержка на две недели – все было тщетно. В отчаянии Айменгарт даже доверилась Гайларде и попросила ее помочь – ткачиха пообещала ей это сделать.  Однако та предупредила Айменгарт. Католическая Церковь запрещала бесплодным женщинам искать помощи, чтобы излечиться и зачать ребенка – так же, как она осуждала любые практики избегания беременности, кроме целомудрия. Однако некоторые повитухи, такие, как Гайларда, знали тайны репродукции и множество рецептов для женщин, чтобы помочь им забеременеть или, наоборот, чтобы их чрево стало бесплодным. Это была и магия, и призвание святых, и реликвии, и настойки, мази и окуривания. Поэтому ткачиха попросила Айменгарт дать слово, что она никому не расскажет об этом, чтобы ее не обвинили в колдовстве… С того времени Айменгарт по вечерам растворяла особый порошок в подогретом вине и прикладывала смоченную повязку на живот. Когда она принимала ванну, то растворяла в ней другой порошок, а потом, по совету Гайларды, бросалась в объятия Пейре сразу же после этого. Ткачиха также нашептала ей, что очень важно, чтобы во время их телесного соития она пыталась принести как можно больше наслаждения своему мужу, а также побуждала Пейре ласкать ее перед тем, как войти в нее, чтобы она тоже могла достичь вершины удовольствия… Но это не дало никакого результата.

            Элис уже оставила надежду иметь наследника, рожденного от союза Пейре и Айменгарт. Она никогда не говорила этого невестке, но как иначе объяснить то, что она все чаще стала настаивать на том, чтобы ее второй сын тоже выбрал жену?

            Двери резко распахнулись. Вошел Пейре Лауренк, тяжело дыша:

            - Айменгарт, я пришел к тебе от Раймонды де Кук. Она в Гайя и хочет тебя видеть, она ждет тебя у источника. Если ты хочешь с ней поговорить, то нужно быстро идти – она должна очень скоро уходить.

            - Раймонда де Кук… Конечно же, я иду с тобой!

            - Если позволишь, - продолжал Пейре, - то было бы без сомнения хорошо, чтобы ты принесла какую-нибудь провизию, потому что она очень ослабела…

            Айменгарт начала собирать все, что могла найти для Раймонды из продуктов, которые та могла есть – ведь монахиня не употребляла в пищу ни мяса, ни молочных продуктов. Еще свежую краюху хлеба, муку, орехи и яблоки.

            Погрузив все это на себя, Айменгарт и Пейре пошли к источнику.

            Юный Пейре уже утратил неуклюжесть подростка, но говорил мало, особенно с Айменгарт, с которой всегда был очень застенчив. После смерти его подруги глаза Пейре всегда были печальны, и он посвятил тело и душу защите Церкви Божьей.

            Едва выйдя из дома, Айменгарт с удивлением увидела Арнота, своего деверя. Она считала, что он вместе с Пейре у Понса де Вилленёв, бывшего сенешаля Тулузы и сеньора Вилленёв-ле-Комталь, где они должны были встретить Бертрана Марти. Арнот был одет в кольчугу и при оружии. Он остановился рядом с ними и резко схватил Айменгарт за руку:

            - Куда это вы так спешите?

            - Полагалось бы, чтобы ты сперва вежливо поздоровался с нами – мной, твоей золовкой, и Пейре, твоим племянником! А отвечая на твой вопрос, скажу, что мы идем поговорить с Раймондой де Кук, которая краткое время находится в Гайя, - сухо ответила Айменгарт.

            Пальцы Арнота больно сжались на ее предплечье.

            - Ты никуда не пойдешь, Айменгарт. Пейре Лауренк и сам прекрасно может справиться с тем, чтобы отнести ей провизию и помочь. Твое присутствие совершенно не обязательно. Я не позволю, чтобы ты ходила к этой женщине!

            - Эта женщина – почитаемая Добрая Христианка, и, кроме того, она – моя старая подруга, как и всех моих родных. А теперь отпусти меня, ты делаешь мне больно. Ты не имеешь права запрещать мне идти, куда я хочу. К тому же, я не понимаю, почему ты вернулся, почему ты не с Пейре в Вилленёв, подле епископа.

            - Это тебя не касается!

            Арнот отпустил руку Айменгарт, развернулся и ушел в поле. Пейре Лауренк, который не осмеливался возражать дяде, только качал головой. Жена его отца легонько коснулась руки молодого человека, чтобы успокоить его:

            - Не переживай, Пейре, я поговорю с твоим отцом. И, возможно, он объяснит мне, что здесь происходит. А теперь поспешим, потому что я не хочу заставлять ждать мою дорогую Раймонду. Мне ее очень не хватало, и она для меня совсем как вторая мать.

            Их было видно издалека – двух женщин в черном, которые стояли, опершись на окружавшую источник каменную стенку, две хрупкие и беззащитные фигурки Раймонды де Кук, Доброй Христианки из Лавеланет, и Флёр из Марсей, ее подруги. Приблизившись к ним, Айменгарт с ужасом увидела, что Раймонда, ее дорогая Раймонда, бледна как смерть. Ее щеки впали, а в волосах появились седые пряди. Воздух был еще теплым для ноября месяца, но Раймонда дрожала.

            Айменгарт тут же схватила ее руки, которые та ей протянула, и сжала в своих. Слезы навернулись ей на глаза, когда она увидела Раймонду в таком состоянии.

            - Что с тобой случилось, моя подруга, чем я могу вам помочь?

            - Ты принесла нам поесть, и это уже прекрасно. – ответила ей Раймонда. – Я просто хотела тебя видеть, сообщить тебе новости, ведь, увы, мы с тобой не встречались много лет. Но я не могу задерживаться. Я пытаюсь добраться до Монсегюра, единственного места, где еще можно мирно жить в общине, а не пускаться в бегство без передышки. Возможно, я еще приду сюда после того, как передохну. Пейре Лауренк будет меня сопровождать, поскольку он, как и я, желает остаться в Монсегюре и присоединиться к его гарнизону.

            - Как, ты нас оставляешь, Пейре? - воскликнула Айменгарт. – Но ведь мы так в тебе нуждаемся здесь.

            - Я полагаю, что буду более полезен в Монсегюре. Пока что мои сыновья еще маленькие, а их воспитывает моя мать, но через несколько лет я заберу их к себе.

            Айменгарт тоже оперлась о каменную стенку.

            - Но останьтесь хотя бы на одну ночь в моем доме, Раймонда. Я приготовлю вам хороший ужин, вы проведете спокойную ночь в тепле и отправитесь дальше, возобновив силы… а ты нам расскажешь о вере.

            - Я не могу, дочь моя. Если ты видишь меня в таком плачевном состоянии, так это потому, что сегодня по дороге мы встретили одного из солдат, которые сопровождают Гийома Арнода. Ты ведь, конечно, знаешь, что инквизитор Тулузы и его новый товарищ Этьен де Сен-Тьибери уже несколько месяцев проводят розыск в Лаурагес. В Кастельнодари, Авиньонете, Лаураке, Фанжу и других деревнях он уже побывал. Флёр и я, мы смогли ускользнуть от преследований, и к счастью, мы лучше знаем здешние леса, чем люди Инквизиции. Но мы спаслись чудом, и я не знаю, продолжает ли этот солдат нас искать. Поэтому неосмотрительно было бы оставаться здесь, хотя я очень измучена…  А ты теперь видишь, что твой отец сделал для тебя хороший выбор. Ты любишь своего мужа, и вы объединены в вере, а наша монашеская жизнь стала тяжелой и преисполненной опасностей. Редкими теперь стали женщины, все еще избирающие наш путь, а некоторые из них даже отступили перед опасностью…

            Айменгарт встала перед ней на колени, прямо в струйки воды, которые текли из источника:

            - Добрая Христианка, прошу благословения Божьего и Вашего…

            После melhorament они обнялись. Айменгарт еще раз сжала руки подруги в своих:

            - Знай, что я всегда буду тебе помогать. Что бы с тобой ни случилось, мой дом всегда будет открыт для тебя…

            - Благодарю тебя, дочь моя. И еще, обещай мне, что если тебе когда-нибудь придется исповедоваться перед инквизиторами, ты будешь отрицать все. Отрицать, что ты меня знаешь, и особенно то, что ты когда-либо совершала передо мною melhorament, потому что именно по признанию этого ритуального жеста Инквизиция распознает наших верующих.

            Пейре Лауренк, который ждал неподалеку от женщин, начал торопить их. Айменгарт и Раймонда обнялись напоследок, а потом обе монахини накинули свои черные капюшоны и сели на мулов, которых Пейре им привел.

            Айменгарт все еще стояла, глядя вдаль, до тех пор, пока они не скрылись из виду… и не могла сдержать слез. Ее пальцы инстинктивно ощупывали кошель, где она всегда хранила маленькое зеркальце. Когда она возвращалась в дом, идя очень медленным шагом, ее рука до боли сжимала холодный металл, чтобы телесное страдание пересилило душевную скорбь…

            Именно Арнот, ее деверь, открыл ей дверь.

            Пейре вернулся из Вилленёв в обществе бывшего диакона Бертрана Марти. Еще несколько месяцев назад муж рассказал ей, что престарелый и всеми почитаемый епископ Гвиберт де Кастр находился в Дурни, в землях Саулт, где вместе с Бернатом Отом де Ниорт, местным сеньором, и другими рыцарями обсуждал организацию выживания подпольного клира. А потом Гвиберт де Кастр умер, и по обычаю его Старший Сын, Бертран Марти, стал его преемником в качестве епископа Церкви Тулузен.

            - Ах, вот и ты, наконец, - приветствовал ее Арнот своим обычным дружеским тоном. – Наш епископ будет проповедовать для нас и погостит несколько ночей в нашем доме. Как видишь, другие верные присоединились к нам, чтобы послушать проповедь и поесть хлеб, благословленный его рукой.

            Айменгарт не среагировала на слова Арнота. Она поприветствовала своего мужа и попросила благословления у прелата, а потом ушла в темный угол комнаты, где были и другие женщины, Пома и Элис.

            Все три женщины вертели прялку, пока Бертран Марти проповедовал. Его проповедь была впечатляюща, аргументы – безупречны, она излучала надежду и сочувствие. Айменгард слушала его, как завороженная. Неудивительно, что верные считали нового епископа Тулузен человеком исключительных знаний, мудрости и культуры. Церковь Божья и общины в Монсегюре, наверное, были особенно счастливы от того, что такой человек возглавил их.

            Проповедь завершилась, и Айменгарт поспешила приготовить ложе для монсеньора Бертрана в комнате Арнота. Она позаботилась о том, чтобы достать самые красивые покрывала, которые только имела. В это время Элис и Пома готовили ужин и жарили рыбу в сухарях для монаха, который не ел мяса. Хотя семья уже долгие годы защищала Добрых Христиан и Христианок, находя им убежище, принося им провизию и сопровождая их, монах впервые ночевал под их кровом. И это был не обычный монах… И Элис, и Айменгарт, и оба брата знали, что всякий дом, в котором остановится еретик, будет разрушен, если инквизиторы об этом узнают…

            Значит ли это, что обычный страх повлиял на поведение Арнота сегодня на улице после полудня? Айменгарт не переставала об этом думать…

            Другие верующие разошлись. Только семья осталась за столом с Бертраном Марти и его товарищем, которые стали благословлять хлеб. Мужчины живо разговаривали, особенно о жизни в Монсегюре – этой маленькой укрепленной деревне, нависающей со скалы над непреодолимыми пропастями, этой деревне, которая стала уже слишком мала, чтобы принимать стольких верующих. Эта жизнь не всегда была легкой, и провизии не всегда хватало, чтобы накормить столько ртов. Однако она стала мирной гаванью, престолом Церкви Божьей, никто не сомневался, что ни один инквизитор не осмелится туда даже приблизиться…

            Под конец ужина Арнот, менее разговорчивый, чем обычно, торжественно попросил слова:

            - Я желаю сообщить вам новость, которую, как мне известно, вы уже несколько лет с нетерпением ждете – особенно ты, мама. Наконец, я нашел свою будущую супругу и заключил соглашение с ее отцом относительно брачного договора. Она родом издалека - из Нарбоннэ. Ее семья не очень богата, но я влюбился в Эрмессент – юную девушку, обладающую редкостной красотой. Сейчас ей двенадцать или тринадцать лет, и, таким образом, она вступила в брачный возраст. Но ее отец, который считает ее слишком юной, попросил меня подождать хотя бы до четырнадцати лет, и я с этим согласился. Поэтому нам придется потерпеть как минимум с год. Я надеюсь, матушка, что ты примешь ее как родную дочь, а ты, Айменгарт, как сестру, потому что ее родственники живут слишком далеко, чтобы она могла постоянно видеться с ними. Да к тому же, сейчас и время не для путешествий, как вы знаете.

            Элис радостно сжала в объятиях своего младшего сына, безмятежно радуясь новости. Но что касается Пейре, то он задумчиво молчал. Айменгарт видела, что он нахмурил брови. У нее тоже появились вопросы…

            - Мой дорогой брат, я счастлив узнать, что ты наконец-то нашел супругу, но я не совсем понимаю, почему ты ходил искать ее так далеко, в то время, как в нашем окружении есть множество благородных семей из Лаурагес, обедневших, но устремленных к Добру, как и мы, и с которыми было бы полезно укрепить отношения.

            - Пейре, я знаю, каким образом заключаются практически все браки, и я знаю это так хорошо, насколько простирается моя память. Но я встретил Эрмессент во время нашей поездки в Нарбонну и влюбился в нее. Это очень простое объяснение.

            Пейре, казалось, не был удовлетворен этим ответом.

            - Но ты, по крайней мере, уверен, что она - нашей веры или хотя бы не создаст нам проблем, что она не навлечет на нас опасность, особенно теперь, когда Инквизиция прочесывает наш край? В Нарбоннэ не очень много верных Церкви Божьей, это ведь не Лаурагес, где почти все люди принадлежат нашей вере.

            - Уверяю тебя, Эрмессент из таких женщин, которые никогда никого не обидят и не причинят ни малейшего зла.

            Но этот ответ Пейре опять не удовлетворил. Однако он замолчал, не желая пререкаться с братом в присутствии епископа. И в самом деле, Арнот выбрал хороший момент для своего заявления, подумала Айменгарт, внимательно следившая за дискуссией между братьями.

            Настала ночь, и Айменгарт в интимной обстановке супружеского ложа рассказала мужу о своем столкновении с Арнотом.

            - И этот брак с молодой женщиной издалека еще больше усилил мои сомнения по поводу твоего брата. У меня создалось впечатление, что он специально выбрал женщину не нашей веры, возможно, из страха перед Инквизицией. Тебя он уважает, возможно, даже боится, и поэтому никогда тебе в этом не признается. Но мне он, как видишь, показал свое истинное лицо, и это лицо меня беспокоит. Я считаю, что не стоит доверять этой женщине, которая вскоре будет жить под нашей крышей, а, возможно, и самому Арноту.

            Пейре лежал рядом, положив голову на ее руку, и смотрел на нее, улыбаясь:

            - Моя дорогая супруга, мне кажется, что этим вечером ты все видишь в черном свете. Не забывай, что мы говорим о моем брате, а не о чужом человеке. В моей семье всегда были самые верные и преданные верующие, и мой брат – такой же, как и другие, как и ты сама. Арнот рисковал жизнью в Нарбонне много раз вместе со мной. Возможно, он не такой рьяный, как я или мой сын Пейре, но я не ставлю под сомнение его верность. Если и есть люди, на которых я всегда смогу рассчитывать и кому буду слепо доверять, то это мои сын и брат. По моему мнению, ты просто плохо поняла его речь сегодня после полудня. А возможно, он был раздражен по какой-либо другой причине, которой мы не знаем.

            - Однако, что касается этого брака, мне кажется, что ты тоже не очень одобряешь его выбор супруги.

            - Конечно, я бы предпочел, чтобы он выбрал жену из семьи, которая нам близка. Но поверь мне – и я знаю своего брата – причиной этого выбора является просто страсть, которую он питает к этой Эрмессент. Не забудь, что ему уже тридцать лет, а он жил без женщины до сих пор. Я даже не слышал, чтобы у него когда-нибудь была любовница… А если его будущая жена столь же хороша, как он говорит, то, возможно, его ослепило желание…

            Говоря эти последние слова, Пейре смеялся, а потом в то же время внезапно сорвал рубаху со своей жены:

            - А теперь прекратим разговоры!

            И вот губы ее мужа встретились с ее губами, его руки были на ее бедрах, и на эту ночь Айменгарт изгнала все свои тревоги…

9

Август 1236 года

            Пейре возвращался из Нарбонны.

            Почти два года прошло с тех пор, как он уехал защищать жителей бурга вместе с другими рыцарями и сеньорами. Еще никогда он не уезжал от нее так надолго.

            Новости, которые доходили до Гайя, были редкими и ужасающими. Инквизитор Феррер вновь добился восстановления своих процедур и принялся за злоупотребления. Несмотря на мирный договор, подписанный жителями, волнения вспыхнули с новой силой, и в городе разгорелась настоящая гражданская война. Под конец прошлого года странники, проходящие через Гайя, рассказывали об ужасном разграблении монастыря доминиканцев. Некоторые описывали это как преступление, а другие – как праведную месть. Охваченные страхом и гневом против инквизиторских преследований, жители бурга и вооруженные до зубов рыцари – одни мечами, а другие – чем попало, что только можно было использовать для защиты или убийства, разнесли, как рассказывали, дом Братьев-Проповедников в щепки. Ни ворота, ни мебель, ни умывальник, ни винные погреба, ни даже сад не избежали их ярости, а особенно символы католической веры – распятия и теологические книги – они были украдены и уничтожены вместе с прочим.

            Участвовал ли Пейре в этом разграблении? Айменгарт не переставала задавать себе этот вопрос. Но, зная характер своего мужа и его отношение к католической Церкви, и особенно к Инквизиции, у нее не оставалось в этом сомнений. Без новостей от него это очень долгое отсутствие все больше и больше пугало ее, и она постоянно воображала себе, что он никогда не вернется, потому что его поймают и будут судить за эти действия…

            Но теперь он был здесь. Он вернулся здоровым и невредимым, и еще больше, чем обычно, готовым сопротивляться этой холодной машине Инквизиции, с ее писарями и дотошным следствием, которая под видом насаждения истинной христианской веры заполонила ужасом весь край, с этим страшным зверем, который, подобно смертельно ядовитому пауку, ткет гигантскую паутину, чтобы никто не смог из нее вырваться…

            Стало тепло, очень тепло, наступила жуткая жара. Прогуливаясь пешком и удалившись от Гайя и его суеты, в тихом одиночестве летней природы, они нашли пристанище под дубом. Но его листья слабо защищали их от палящего солнца, а земля была высохшей и твердой. Только кузнечики неустанно стрекотали свои песни во славу лета. Тела Айменгарт и Пейре, все еще переплетенные, были влажными. Супруги так нуждались друг в друге, что их руки все никак не могли разомкнуться, и каждый из них все прикасался к другому, чтобы удостовериться, что они, наконец, встретились. Они словно цеплялись за свою любовь, чтобы не дать страхам и дурным предчувствиям победить себя.

            Пейре был очень немногословен по поводу событий, которые случились вдали от Гайя. Он не хотел пугать жену рассказами о том, что он видел, не хотел, чтобы она со страхом ожидала того момента, когда Инквизиция дотянется своими черными щупальцами до их деревни. Но Айменгарт была настойчива, она постоянно засыпала его вопросами:

            - Почему ты вернулся именно сейчас? Волнения в Нарбонне действительно на этот раз закончились? Расскажи мне…

            Она запустила свои белые руки в густые волосы мужа, и с наслаждением наматывала на них длинные черные пряди. Пейре вздыхал, но в конце концов решил коротко объяснить ей причины своего возвращения в Лаурагес.

            - Весной, после нападения на монастырь доминиканцев, в котором я участвовал, как и все рыцари, пришедшие защищать страдающих под игом Инквизиции жителей бурга, аббат цистерцианцев Фонфруад, Бернат, как и Беленгер де Бутенак, сеньор Нарбоннэ, вмешались, чтобы остановить все более кровавые волнения. Им удалось добиться первой мирной передышки, которую консулы бурга обещали соблюдать до Пятидесятницы. Но потребовалось вмешательство графа Тулузского, имеющего титул герцога Нарбоннского, чтобы положить конец конфликтам, но это вмешательство не было одобрено всеми сторонами. Кроме того, стоит сказать, что посланник Раймонда VII, его сенешаль Понс де Вилленёв – супруг моей кузины Гаузьон, верный Церкви Божьей, не имеет никаких симпатий к клирикам Сите. Итак, он приехал заключить мир, и в конце прошлого месяца представители Сите и Бурга вновь подписали при его посредничестве мирное соглашение. При этом консулы, кроме всего прочего, согласились не использовать на своей службе рыцарей и их людей, а именно Оливье де Терма, Жерота де Ниорта, Гийома де Рокфора, моего брата и меня самого. Итак, мы вместе отправились в Лаурагес – Понс де Вилленев, Жерот де Ниорт, Арнот и я. Надеемся, что нам не придется потом возвращаться. Однако, если нужно, я вновь возьму в руки оружие и буду сражаться до последнего вздоха или до тех пор, пока французы и клирики не оставят нас в покое.

            Пейре поднялся и тщательно отряхнул свою одежду от листьев и пыли, затем полностью оделся и опоясался перевязью, к которой был приторочен меч в ножнах. Задумчивая Айменгарт медленно одевала блио, которое она сегодня носила без рукавов, обувала туфли с тесемками на голые ноги и не без труда укладывала свои очень длинные волосы в две косы, которые обернула вокруг головы, а затем накрыла вуалью, завязав ее под подбородком.

            Они быстрым шагом дошли до Гайя и поднялись в дом сеньора. Элис, Пома, Арнот и Пейре Лауренк уже ждали их, готовые уходить. Брат Пейре тоже был при мече. Пейре Лауренк имел на поясе длинный нож.

            Когда вся семья приблизилась к лесу Гайя, первые облака начали показываться на горизонте. Поднялся легкий ветерок.

            Это был тот самый луг, где Айменгарт в первый раз видела почтенного Гвиберта де Кастра. Там Пейре из Ма ждал их с четырьмя другими монахами. Она не знала его товарищей, но их легко было распознать по черным одеждам, длинным волосам и бородам, в отличие от большинства южных рыцарей, которые, по примеру Пейре, брили лицо.

            Большая толпа верных уже собралась на лугу. Это были почти все жители Гайя, сюда пришли даже самые бедные. Айменгарт обвела взглядом все собрание. Она увидела Арнота Думенка, каталонца, которого она привела из Кейе… а затем ее взгляд остановился на Гайларде Лауренке. Дама де Гайя наблюдала за мужем, который, направляясь к Пейре из Ма, прошел мимо ткачихи и поздоровался с ней так же, как и с другими односельчанами. Айменгарт никогда не видела, чтобы он выявлял хоть малейший признак нежности или даже дружбы по отношению к Гайларде, хотя она часто спрашивала себя, неужели их любовь, длящаяся уже двадцать лет, будет такой всегда… Она подождала, пока сеньор де Гайя отдалится от ткачихи, чтобы самой подойти к ней. Та смотрела на нее издалека со скромной, еле заметной улыбкой. Маленькая Форесса, с черными, как у отца и старшего брата глазами, стала прыгать вокруг Айменгарт. Та охотно взяла девочку на руки и покрыла ее свежие щечки поцелуями.

            Пейре из Ма звучным голосом начал читать Евангелие от Иоанна на языке ок, понятном для всех, а потом стал проповедовать… Супруга сеньора и простая ткачиха бок-о-бок слушали Доброго Христианина, который рассказывал о царствах земных и небесных и о падении ангелов:

            - Отец Небесный вначале создал всех духов и все души в небе, и эти духи и души были с Отцом Небесным. Но дьявол пришел к вратам рая, желал войти и не мог, и оставался у ворот около тысячи лет. А затем он с помощью лжи вошел в рай, и когда он это сделал, то убедил созданных Отцом Небесным духов и души, что их судьба нехороша, поскольку они слушаются Отца Небесного. Но если они захотят последовать за ним и прийти в его мир, то он даст им женщин и множество владений в нижнем, видимом мире. Обманутые этими убеждениями духи и души, бывшие на небе, последовали за дьяволом, и те, которые за ним последовали, пали с неба… Тогда духи увидели, что стали жертвами врага Отца Святого; и они вспомнили о славе, которую имели с Отцом Святым и которую они утратили, и каждый день умоляли, чтобы Отец Святой их простил. Видя это, дьявол сказал: «Поскольку эти духи вспоминают славу, которую они утратили, они просят Отца Святого простить их. Но я дам им одежды, в которые они облекутся, и они больше не вспомнят о своей утраченной славе.» Тогда враг Божий, Сатана, создал человеческие тела, в которые он заключил духов, чтобы они не вспоминали больше о славе Отца Святого (Быт. 3:21)…

            Обе женщины стояли очень близко друг к другу, их плечи и бедра соприкасались, они даже дышали в унисон. Айменгарт дрожала, несмотря на удушающую жару. Действительно, этот мир не может быть делом благого Бога. А как же иначе объяснить все эти страдания, это зло в сердце человеческом? Но Добрые Христиане несут им надежду – надежду вернуться в Царствие Небесное и быть спасенным всем без исключения. Рука Айменгарт встретилась с рукой Гайларды, их пальцы переплелись, сжались.

            - Итак, духи переходят их одного плаща плоти в другой, до тех пор, пока они не облекутся в красивый плащ, то есть тело мужчины или женщины, устремленных к Добру, тело, в котором они могут спастись. И после того, как они выйдут из этого красивого плаща, они вернутся к Отцу Святому. Ибо никто из этих духов не может спастись, если не пройдет через наши руки, посредством Святого Духа, который передается нами со времен апостолов.

            После последних слов монаха на лугу на короткое время воцарилась тишина. Только раскаты грома, раздававшиеся вдалеке, тревожили пугливые души.

            Между тем небо полностью затянулось черными тучами. Порывы ветра поднимали и трепали юбки и волосы.

            Верные приблизились к Добрым Людям и простерлись перед ними ниц. Множество «Благословите» зазвучало в лесу. После обмена caretas – поцелуем мира, которым завершался каждый ритуал, люди спешили добраться до деревни, пока молнии не стали раздирать тучи. Но когда они проделали первые шаги по лесной дороге, прозвучал голос, который заставил их остановиться:

            - Никто не уйдет отсюда, пока я с вами не поговорю!

            Айменгарт обернулась, как и все остальные. Она тут же узнала резкий голос своего мужа.

            Оба брата Мазеролля теперь стояли впереди возле монахов. Они вынули свои мечи из ножен и держали их перед собой, устремив острием к земле. Они стояли неподвижно, высокие, гордые, сильные, в голубоватом свете грозы, словно появились из другого мира. Собрание молча слушало слова сеньоров де Гайя. Первая молния разрезала почти черное небо.

            - Друзья мои и братья по вере, - начал Пейре. – Вы все знаете, что инквизиторы, посланные поймать и осудить Добрых Христиан и всех тех, кто их защищает, ведут охоту в наших землях уже много лет. Я собственными глазами видел, что один из них, Феррер, каталонский доминиканец, устроил в Нарбонне, и я боюсь, что это – всего лишь начало. Придут другие, они дойдут до наших деревень, до самой маленькой деревни и до самого скромного крестьянина. Нет сомнений, что вместе с остальными нас придет допрашивать инквизитор тулузского трибунала Гийом Арнот. Они будут пытаться сделать так, чтобы вы заговорили, донесли на ваших близких в обмен на их милосердие. Но если появится хоть один донос, они смогут начать вызывать обвиняемых в суд, а те, в свою очередь, будут выдавать других верных и Добрых Христиан, которых мы пытаемся всеми силами защищать.

            Вот почему нужно любой ценой сопротивляться этой ужасной системе. Чтобы когда придет срок, никто, абсолютно никто, не предстал бы перед ними в течение так называемого «времени милосердия». Впоследствии, когда они будут вызывать жителей деревни одного за другим и выслушивать их, никто не должен признаваться. Если мы все будем отрицать то, что даже однажды встречали тех, кого называют еретиками, если никто из нас не выдаст другого, то мы сможем избежать их осуждения, а возможно, они поверят, что все мы – добрые католики… Я говорю вам это сегодня, вам всем, кто сейчас устремлен к Добру, чтобы потом не было слишком поздно. И я прошу вас, я даже приказываю вам, пообещать здесь и сейчас, что вы никогда не скажете ни слова о Добрых Христианах, которые приходят в Гайя, об обрядах, которые они проводят, и о других верующих, присутствующих на встречах с ними. А я и мой брат – мы без колебаний обрушим наш гнев на тех, кто не сдержит этого обещания…

            После этого Пейре и Арнот вложили свои мечи в ножны, ожидая. Крупные капли дождя начали падать на обитателей Гайя. Все жители согласились дать обещание перед семьей сеньора.

            Но на всех лицах был написан страх. Айменгарт видела это, когда они уходили, молча и озабоченно. А она знала, что страх – не самый лучший советчик.

7

Октябрь 1234 года

            Они отправились на заре – Айменгарт, Пома и Пейре Лауренк. Время было еще ясное. Даже малейший ветерок не тревожил красные и желтые листья, через которые пробивался теплый свет осени. Но трое путешественников знали, что этот мирный пейзаж – всего лишь иллюзия. Новый враг поднялся против них, намного более зловещий, чем меч крестоносцев. Этот новый враг вел себя не как воитель, жаждущий крови. Он действовал с опасным и разумным спокойствием, а его всесильным оружием были страх, подозрение и предательство.

            Уже год, как Папа Григорий IX передал Инквизицию нищенствующим орденам – доминиканцам и францисканцам. Инквизиция была юридическим инструментом, который он придумал для того, чтобы католическая Церковь могла уничтожить все, что она считала ересью. Инквизиторы поощряли каждого верного католика выдавать Добрых Христиан, и не только их… Их сторонников тоже – тех, кто их слушал, кормил, защищал. Всех их следовало выдать, чтобы силой заставить исповедаться и примириться с католической верой, а все дома, укрывавшие еретиков, разрушить. К подозреваемым, которые в период «времени милосердия» сами придут исповедаться в своих заблуждениях, будут относиться снисходительно – если они будут готовы предоставить подробности своих встреч с Добрыми Людьми, имена всех, кто там присутствовал. Других обвиняемых, которых выдавали предыдущие свидетели, вызывали в суд следом. Горе было тем, кто отказывался признаваться, горе было упорствующим в ереси, которые отказывались отрекаться. У них не было иного выхода, кроме костра.

            Но в эти дни на зеленеющие холмы Лаурагес еще не прибыл трибунал, сеющий семена страха среди людей. Но в других местах Инквизиция уже показала свои зубы, и первые монахи были арестованы.

            Айменгарт многого не знала, потому что ее муж, рискуя жизнью в борьбе против захватчиков и преследователей, отбыл весной так далеко, как никогда раньше, в Нарбонну. До Гайя доходили только скудные новости… Да и жив ли еще Пейре?

            В месяце марте посланец от Жерота де Ниорта, одного из сеньоров Лаурака, сообщил им о том, что происходит в Нарбонне,  и попросил Пейре о помощи. В этом городе, разделенном между Сите, где находится кафедральный собор и дворец архиепископа и виконта Нарбоннского, и бургом, средоточием торговцев и ремесленников, более благосклонных к Добрым Христианам, рвение и злоупотребления инквизитора, брата Феррера, вызвали волнения. Тогда консулы бурга решили призвать многих сеньоров на помощь, в том числе и Пейре Мазеролля.

            Долгое отсутствие ее мужа, нависшие над ним опасности и угроза Инквизиции были не единственными проблемами, омрачавшими жизнь Айменгарт. После четырех лет брака ее чрево оставалось порожним, словно пустыня без воды и зелени, холодным, как ее лицо, которое она так часто являла Пейре, ему в отместку…

            Время от времени она встречала Гайларду Лауренку в домах верующих или на полянах лесов Гайя, где обе женщины внимательно слушали проповеди Добрых Христиан. Любовница мужа всегда выглядела скромной и любезной, как служанка, но Айменгарт не могла решиться заговорить с ней. Маленькая Форесса на руках Гайларды казалась ей символом собственного бесплодия. Однако воспоминание об этой нежной коже и сладком запахе новорожденной, которую она прижимала к себе, вызывали в ней растроганность, желание коснуться пальцами такого тонкого пушка на голове ребенка.

            Пейре Лауренк, сын Гайларды и Пейре Мазероля, наоборот, часто заходил в жилище сеньора. Он был безгранично предан отцу, и с тех пор, как мог носить оружие, постоянно сопровождал его в походах. Несмотря на свою сдержанность, отсутствие уверенности в себе и некоторую неловкость, отличавшие его от гордого и амбициозного нрава сеньора Гайя, он выказывал тот же дух непокорности и бесстрашия. Пейре де Мазероль, зная, что не найдет более верного товарища, часто просил его сопровождать и защищать свою молодую жену.

            И Айменгарт постепенно привязалась к пасынку, который был почти одного с ней возраста, тем более, что его судьба очень ее тронула. Под конец лета Арнода, его юная и очень хрупкая подруга, вновь забеременевшая почти сразу же после первых родов, вновь стала матерью в очень тяжелых обстоятельствах. Роды проходили так тяжело, что ни Элис, пришедшая помочь своей невестке, ни даже Гайларда не смогли ее спасти. Когда Пейре Лауренк обнаружил мать своих детей умирающей, а ее рубаху и покрывало на ложе залитыми кровью, он взвыл от горя. И теперь его черные глаза, окруженные морщинками печали, каким-то страдальческим образом еще больше напоминали глаза его отца. После смерти Арноды Гайларда забрала третьего, маленького Пейре, как и новорожденного Берната, к себе, чтобы растить их со своей собственной дочерью. А теперь заболел Изарн.

            Рансана послала одного из солдат своего мужа в Сайссак, чтобы разыскать самого известного из врачей из Добрых Христиан, Гийома Берната д’Айру. Айменгарт опасалась, что положение очень тяжелое, и ее отец умирает.

            Уже второй раз она возвращалась в родную деревню со времен своего брака. Но в прошлом году, когда она отправилась туда навестить Раймонду де Кук, ее сердце было веселее, и дорога казалась легче.

            Они миновали Мирпуа в полуденный час. Взгляд Айменгарт притягивали вершины Пиренеев, показавшиеся из-за горизонта. В тот день голубизна неба была еще более глубокой, чем в ее детских воспоминаниях, а контраст с чистой и невинной белизной первого снега еще более впечатляющим. Бесстрастные свидетели ее жизни, страданий, с которыми борются люди под их сенью, эти величественные и неизменные горы вырисовывались перед ней как обетование уверенности, которую она утратила…

            Деревня Кейе, колыбель ее детства, вновь показала ей свой милый лик, словно нетронутый временем и переменами. Но и здесь это впечатление было не более, чем сладкая иллюзия. Для нее Кейе, прежде всего, ассоциировалась с отцом, его силой и волей. Смерть, угрожавшая Изарну, заставляла дрожать охряные скалы и землю под ногами Айменгарт.

            Приблизившись к деревне, она направила лошадь по дороге, спускавшейся к Туйре. Там она услышала песню – другое воспоминание, возникшее внезапно и погрузившее ее в глубины памяти. Это было воспоминание декабрьского воскресенья, крови на одежде, боли, разрывающей внутренности, непреодолимого страха.

            Прибыв в дом сеньора, Пома с Пейре Лауренком остались на первом этаже с Арнотом Доменеком, простолюдином каталонского происхождения. С недавних пор он жил в Кейе, и Айменгарт познакомилась с ним в прошлом году у Раймонды де Кук. Она одна поднялась в комнату родителей. Изарн лежал на кровати, закрыв глаза. Его кожа, всегда столь загорелая, теперь была бледной, словно кровь отлила от его лица. Его дыхание было медленным и затрудненным. Монах почтенного возраста был занят тем, что накладывал на обнаженную грудь Изарна компресс. У изножия кровати стоял Пейре Гийом де Рокевилль, один из близких Пейре де Мазероля, которого Айменгарт впервые встретила тогда же, когда и своего будущего мужа, в Фанжу. Столь же преданный верующий, как и сеньор Гайя, Пейре Гийом сопровождал престарелого врача из Монтань Нуар до Кейе. Рансана, в глазах которой читалась озабоченность, нежно гладила лоб Изарна. Такие чувства к мужу не светились в ее взгляде с тех пор, как Айменгарт была маленькой. Близость смерти словно уничтожила пропасть, разверзшуюся между супругами.

            Почтительно поприветствовав Доброго Человека, Айменгарт приблизилась к ложу больного. Она ощущала потребность прикоснуться к отцу, чтобы убедиться, что в его теле все еще теплится жизнь, а в венах циркулирует кровь. Она взяла его за руку и крепко ее сжала. Тогда Изарн открыл глаза. Его голос был слабым, но он произносил слова ясно, безо всякого труда:

            - Я рад, что ты пришла, дочь моя. Я думаю, что для меня пришло время покинуть эту телесную тюрьму. Почтенный Гийом Бернат, к моему великому счастью ты проделал всю эту дорогу ради меня, в то время, как множество Добрых Христиан под угрозами преследований ушли из этих краев. Теперь отпусти мне грехи, удели мне consolament, чтобы моя душа могла быть спасена.

            - Нет, Изарн, я не считаю, что сейчас пробил твой час, - ответил монах. – Твое сердце кажется мне немного усталым. Иногда оно бьется слишком быстро, иногда – слишком медленно. Но твои страдания – это всего лишь лихорадка, которая начинает спадать. Я останусь здесь, пока ты не выздоровеешь, и чтобы быть уверенным, что если дело не пойдет на поправку, подле тебя будет также Добрый Человек, чтобы утешить тебя.

            Несмотря на слова врача, Айменгарт все равно беспокоилась, потому что многие годы она наблюдала, как здоровье отца становится все более и более хрупким.

            Но состояние Изарна, кажется, изменялось именно так, как предсказал Гийом Бернат. Через неделю постельного режима горячка полностью прошла. Сеньор Кейе поднялся, чтобы потрапезовать на первом этаже с Добрым Христианином, Рансаной, Айменгарт и Пейре Лауренком. Ловя озабоченные взгляды дочери и жены, он предпочитал не говорить об острых болях в сердце, которые были все еще часты, и о сильной тяжести в груди, которая бросалась на него, словно демон, желающий перекрыть ему дыхание.

            Вечером, под покровом ночи, собрались и другие верующие, чтобы послушать проповедь Гийома Берната и совершить перед ним melhorament, особенно усердствовал в этом Арнот Доменек. Иногда Айменгарт нравилось это убежище у ее родителей, подобное бегству в беззаботную сладость детства. Однако ее настроение было испорчено тем, что долгие месяцы не было никаких новостей от мужа.

            Через две недели после их прибытия Изарн, кажется, полностью выздоровел. Он сам стал побуждать Айменгарт вернуться в Гайя, чтобы ждать там Пейре.

            В день их отбытия осень, наконец, проявила себя. Пиренеи были полностью скрыты тяжелыми серыми тучами, словно исчезнув из бытия. Мелкий дождь быстро утяжелил их одежду, а ветер развевал плащи. Они передвигались медленно. Юная Пома в первые минуты просила хозяйку вернуться с полдороги и подождать окончания непогоды у очага дома сеньоров Кейе. Но Айменгарт не слушала – она хотела любой ценой добраться до Гайя в тот же день. Их сопровождали Пейре Лауренк и Арнод Доменек, который надеялся поступить на службу к сеньору Гайя. Эти двое мужчин, издавна привыкшие к передвижению в невзгодах дорог, шли пешком перед Айменгарт и ее компаньонкой, и иногда, в особо непроходимых местах, вели лошадей женщин под уздцы.

            Пока они ехали, дождь не утихал. Когда они после полудня прибыли в Гайя, плотный двойной плащ Айменгарт весь промок, так что она начала чувствовать влагу не только на рубахе, но и на коже. По лицам путешественников струилась вода, а Пома дрожала в седле. Уже после часа езды разговор между ними, и так не слишком оживленный, совсем умолк. Туман был таким густым, что дома возникли из него лишь в последний момент, а низкие облака создавали впечатление, что солнце уже село.

            Все ускорили шаг, когда они проехали укрепления. Они быстро добрались до дома сеньора. У входа Айменгарт расслышала мужской голос, доносившийся изнутри. Значит, Пейре вернулся домой целым и невредимым? Она поспешила к дверям так быстро, как могла, чуть ли не волоча за собой смертельно уставшую компаньонку, в то время, как двое мужчин занялись лошадьми. Но знакомый голос принадлежал Арноту де Мазероллю, который не поехал за старшим братом в Нарбонну. Он сразу же бросился помогать обеим женщинам снять их полностью намокшие плащи. Он предложил им сесть, попросил служанку принести им по кубку вина, чтобы согреться, и спросил, как дела у Изарна.

            - Моему отцу уже намного лучше, - ответила Айменгарт. Он страдал от горячки, но излечился благодаря трудам Гийома Берната д’Айру. Однако я все еще беспокоюсь за состояние его здоровья: оно кажется мне таким слабым, но я не могу объяснить, почему. Мы привели с собой еще Арнода Доменека, молодого каталонца из Кейе, который принадлежит к нашей вере – человека, который кажется верным и честным. Он хочет поступить к нам на службу. В любом случае, я обещала ему поддержку и хочу знать, где он может провести нынешнюю ночь.

            - Конечно, лучше всего, если ты попросишь об этом Гайларду и Пейре Лауренков принять его у себя на несколько дней. Они не откажут нам в этой услуге.

            В это время Арнот Доменек постучал в дверь, чтобы задать тот же вопрос.

            - Иди за Пейре Лауренком, переночуешь у него. – объяснила дама Гайя.

            - Пейре уже ушел.

            - Тогда я отведу тебя туда, где живет одна из наших служанок, чтобы ты не потерялся в темноте, потому что уже спускается ночь, - предложил Арнот де Мазеролль.

            Но Айменгарт не хотела отпускать его, пока он не скажет ей, дошли ли до Лаурагес какие-либо новости о ее муже.

            - Мой брат уже с неделю, как вернулся. Я думал, что ты уже знаешь… Сразу же после того, как Пейре прибыл в Нарбонну, архиепископа изгнали из города. Но в разгар лета он вернулся и, кажется, сумел унять конфликт. Как бы там ни было, и я не знаю, стоит ли этому радоваться, жители бурга и их консулы, наконец, покорились и поклялись хранить мир.

            - Но тогда где он, где я могу его найти?

            - Я уверен, что он скоро придет. Он ушел около двух часов назад и, как мне кажется, не собирался покидать Гайя. Не переживай, потому что если бы он собрался уехать на несколько дней, он бы меня обязательно предупредил.

            С этими словами Арнот де Мазеролль накрылся плащом, готовый сопровождать молодого человека, который все ждал у входа.

            - Нет, оставайся здесь! Я сама отведу его к Лауренкам!

            И не давая своему деверю возможности ответить, она набросила мокрый плащ на плечи и исчезла во тьме.

            Она вошла в дом Гайларды без стука, а перед этим сказала Арноду Доменеку ждать у входа, пока она сообщит обитателям дома о его прибытии. Сутул был пуст, но огонь еще не погас. Пейре Лауренка в доме явно не было.

            Не раздумывая, Айменгарт молча поднялась по деревянной лестнице, совсем как в тот роковой день, два года назад.

            Несколько минут ее глаза привыкали к темноте комнаты. Маленькая Форесса глубоко спала в колыбели. Гайларда лежала на спине на большом ложе. Ни покрывала, ни одежды не скрывали ее наготы. Ее кожа цвета слоновой кости словно освещала комнату, сияя под тонким слоем пота. Комната была наполнена телесными флюидами. Айменгарт чувствовала запах телесной страсти… Запах Пейре.

            Айменгарт шла на цыпочках. Она приближалась к ложу Гайларды, пока не оказалась рядом с ней. У ткачихи было тело физически работающей женщины. Ее мускулистые руки, несмотря на осень, были еще слегка бронзовыми. Их цвет контрастировал с белизной ее живота, грудей и бедер. Волосы цвета воронова крыла, гладкие и сияющие, до половины скрывали ее тело. Ее лицо было умиротворенным и абсолютно расслабленным. Черты этого лица, тоже слегка бронзового, несли признаки возраста – особенно морщинки вокруг глаз и на лбу. Но ее тело, несмотря на растяжки, выдававшие многочисленные роды, было похоже на тело молодой женщины, крепкое и гладкое. Казалось, что время даже не тронуло ее грудь, еще более округлой формы, чем у Айменгарт.

            Минуты тянулись медленно. Айменгарт не могла оторвать глаз от этой обнаженной женщины, которая казалась ей такой красивой, почти совершенством. Она наклонилась над Гайлардой, потом очень легким жестом провела рукой по ее груди, чтобы убрать волосы, скрывавшие ее тело. Контакт с кожей, еще влажной от любви, был еле ощутим. Однако молодая женщина была потрясена до глубины души. Охваченная этими необъяснимыми и непонятными чувствами, желанием вновь ощутить кончиками пальцев нежность этой женской кожи, она заставила себя оторвать взгляд от Гайларды.

            К счастью, ткачиха, погруженная в сон, не слышала ни как Айменгарт вошла, ни тем более, вышла из комнаты, спустилась по лестнице и закрыла за собой дверь.

            Снаружи Арнод Доменек нетерпеливо ждал под дождем.

            - Пейре Лауренк еще не вернулся, а его мать уже спит, - объяснила ему дама Гайя. – Тебе придется еще потерпеть, но уже спускается ночь и он, без сомнения, скоро придет.

            Айменгарт вернулась в дом. Она шла медленно. Ночные тени, в конце концов, поглотили свет этого печального осеннего дня. Но Айменгарт больше не чувствовала ни ветра, ни дождя, ни даже веса своего плаща, отяжелевшего от сырости. Ею овладела какая-то странная легкость.

            В доме сеньора было тихо. Складывалось впечатление, что все спали. Уверенная в том, что Пейре тоже вернулся, Айменгарт поспешила сбросить плащ. Она положила его сушиться возле огня, так же, как и обувь. Поднимаясь по лестнице, она распустила свои волосы и начала развязывать шнуровку блио.

            Пейре уже спал. Он проснулся, когда она вошла в комнату, но только повернулся на ложе. Айменгарт даже не тратила времени на то, чтобы полностью снять блио. Просто сбросив юбки, она бросилась на кровать. Она легла рядом с мужем, ее губы встретились с его устами. Их тела прижались друг к другу с дрожью и заговорили тайным языком, которому не нужны слова. Когда они соединились, внезапные слезы хлынули из глаз Айменгарт, они лились рекой, а рыдания сотрясали все ее  тело. И в этом потоке слез все барьеры пали, а стены разрушились. Несомая какой-то почти болезненной силой их объятий, она отдалась огню, который ее пожирал… И открыла для себя неизвестные земли, далекие края с чудесными красками, словно тысячи солнц засияли посреди этой осенней ночи.

5

Апрель 1230 года

            Айменгарт вышла замуж весенним днем.

            Она встала со своего ложа рано утром. Солнце только начало подниматься, и весь дом еще спал. Она бесшумно сошла по лестнице, только в одной рубахе, открыла двери и полной грудью вдохнула холодный воздух. Окружающие деревню долины прятались под утренним туманом. Только пик Фанжу, где она провела ночь – уже был освещен первыми ласковыми лучами.

            Айменгарт сжала маленькое зеркальце в руке. Отъезд из Кейе накануне и прощание с матерью, казалось, были уже давным-давно. Рансана, обычно столь бесстрастная, долго сжимала дочь в объятиях, не говоря ни слова. Потом, спускаясь на лошади по дороге к мосту над Туйре, девушка увидела на вершине холма свою мать, которая провожала дочь взглядом, а все ее тело сотрясалось от рыданий.

            Она уехала со своим отцом и Помой, будущей компаньонкой – молодой девушкой двенадцати лет из далекой и обедневшей ветви родни Рансаны. После оглашения брака гнев Айменгарт против Изарна немного утих, особенно когда она замечала, что тот стал слабеть и болеть, и все чаще у него наблюдалась бледность лица и одышка.

            Когда они скакали вдоль Кунтиру, между Кейе и Мирпуа, вид заснеженных вершин Пиренеев под бездонной глубиной неба ее детства вызывал на глаза молодой девушки слезы. Страх невозможности возвращения в родную землю давил ей грудь.

            Поэтому она была особенно счастлива встретить в Мирпуа Раймонду де Кук, которая была ее подругой вот уже десять лет. Добрая Христианка также была ее доверенным лицом, ее духовной наставницей. Она и Риксендис, ритуальная подруга Раймонды, предпочли воспользоваться путешествием Изарна, чтобы иметь возможность попасть в Лаурагес, перемещаясь в обществе и под защитой одного из самых верных сеньоров. Но это было не единственной причиной присутствия здесь Раймонды. В этом месте, где все, начиная с Изарна, видели в ней гордую и решительную женщину с сильным характером, молодая монахиня лучше других зная свою подопечную, хотела утишить ее страдания и страхи, и поддержать ее в этом путешествии в неизведанное.

            Вечером, в доме дамы Кавайерс, Айменгарт не могла уснуть. Пома, будучи еще ребенком, спокойно спала подле нее. У Айменгарт же, наоборот, было такое ощущение, что ее тело совершенно не нуждается во сне. Она все ждала, когда же наступит утро. Когда занялся день, она встала с ложа с ощущением, что вовсе не спала ночью, но при этом как будто очнулась от какого-то странного сновидения…

            Ступив шаг за двери, она задрожала. Погода обещала быть прекрасной, но холодный воздух весенней ночи забрался под ее рубаху. Она скрестила руки на груди, словно защищаясь от ветра, который ворвался в дом, потом отступила назад и очень тихо закрыла дверь.

            В комнате, где Пома уже начала просыпаться, Айменгарт приготовила новые одежды, которые заботливо сшила ее мать. Она вдыхала запах родного дома, запах матери, который хранило это платье из красивой шерсти. Ее пальцы нежно гладили двойной плащ, сделанный из того же заячьего меха, что и окантовка рукавов и декольте платья. Между тем дом постепенно пробуждался. Она слышала, как служанка готовит завтрак внизу, в сутул, а голоса первых прохожих уже раздавались на улице.

            Изарн уже ушел, когда две молодые женщины ели на завтрак пшеничную кашу вместе с хозяйкой дома. Себелия, к большому сожалению Айменгарт, уже не была на службе у дамы Кавайерс. Прошлой осенью она вышла замуж за мелкого рыцаря из региона Каркассес. Пока Пома поглощала завтрак с тем же аппетитом, что и каждое утро, Айменгарт ела неохотно, потому что вообще не чувствовала голода. Но под суровым взглядом старой дамы, которая всегда вызывала у нее туманное ощущение страха, она заставила себя съесть свою порцию, чтобы побыстрее оставить эту молчаливую компанию.

            Дама Кавайерс, наконец, тоже закончила трапезу, и принялась поучать невесту:

            - Твой будущий муж вскоре прибудет сюда. Тогда ты сразу пойдешь к даме Айселине, одной из моих родственниц. Ее дом – в трех шагах отсюда. Гильельма, моя служанка, проводит тебя и покажет дорогу. И не трать попусту времени на болтовню. Ты и Пейре, вы оба, должны приехать в Гайя Ла Сельве еще сегодня.

            Через несколько минут Айменгарт, Гильельма и Пома, которая несла новые одежды, гребни и притирания, чтобы причесать и приукрасить госпожу, шли по улицам Фанжу. Воздух был уже теплым, и даже малейший ветерок не нарушал тишину этого весеннего утра. Барышня и служанка болтали и смеялись, не обращая внимания на молчание Айменгарт.

            Дом Айселины и в самом деле был в ближайшем соседстве с жилищем дамы Кавайерс. Сама хозяйка не показывалась, но ее компаньонка уже была занята приготовлением купели. Она разогрела воду, чтобы затем наполнить ею круглую бадью, сделанную из деревянных досок и скрепленную деревянными обручами, как бочка. Потом она насыпала лепестки роз в почти кипящую воду. Одуряющий запах тут же заполнил маленькую комнату, перемешиваясь с паром. Когда купель была готова, девушка тактично вышла из комнаты, оставляя там Гильельму.

            Пока вода была еще слишком горячей, Айменгарт использовала это время, чтобы приготовиться. Она раньше не принимала ванн. До сих пор, за редкими исключениями, она мылась в холодной воде. Полностью раздевшись, она распустила волосы. Длинные и блестящие, они упали до самых бедер, практически скрывая наготу ее тела. Наконец она окунула пальцы в воду, чтобы проверить ее температуру, а потом полностью в нее погрузилась. Форма ванны позволяла занять сидячую позу, но она могла опереться спиной о деревянный бортик и расслабиться в приятном тепле купели. Пома стояла подле и разговаривала с ней, но Айменгарт не желала ни слушать, ни отвечать. Она вдыхала аромат роз, следила за пузырьками, которые появлялись от легкого движения ее тела под водой, а ее дух блуждал где-то далеко. Теперь, когда ее брак был столь близок, образ Пейре, так четко отпечатавшийся в ее памяти, словно бы стерся. В течение этих последних месяцев она часто, но тщетно, пробовала представить себе будущую супружескую жизнь во всех подробностях, но этим утром ей это совсем не удалось…

            Двери внезапно открылись, Айменгарт услышала звук позвякивания кольчуги. Кто-то остановился за ее спиной, две огромные руки стали щупать ее за плечи, белую шею, потом очень медленно стали спускаться вниз. Какой-то голос прошептал ее имя. Ей показалось, что она узнает глубокий тембр голоса Пейре, и обернулась… Незнакомец смотрел ей прямо в глаза, взгляд его был пустым и лишенным всякого выражения, а лицо оживляла только садистская улыбка…

            Вода была уже холодной, когда Айменгарт внезапно проснулась. Она быстро вытерла слезы, чтобы Пома не задавала лишних вопросов, и попыталась забыть ужасы этого сна.

            Ее компаньонка, видя, что она вышла из купели, приблизилась, чтобы ее вытереть, а потом умастила все ее тело ароматным маслом, подобно цветочному покрывалу. Поверх белой рубахи она надела на нее красивое красное платье. В отличие от тех, к каким Айменгарт привыкла, оно было плотно подогнано к телу и падало красивыми складками до самого пола, подчеркивая тонкую талию. Затем Пома тщательно расчесала ее длинные волосы, вымытые и свежие после купели, завязала и уложила их в высокую прическу на затылке, которую закрепила сеточкой из белого шелка. Головной убор – вуаль, также изготовленную из очень тонкого шелка, она обернула вокруг ее головы, проведя под подбородком, а затем увенчала все это жесткой белой головной повязкой, напоминающей корону. И, наконец, она смазала одним бальзамом ее губы, а другим – руки.

            Айменгарт знала, что девочка должна спешить, чтобы как можно быстрее вернуться в дом дамы Кавайерс, но любопытство, пробужденное в ней видом новых одежд и прически, заставило ее подождать, пока Пома выйдет из комнаты, чтобы вытащить зеркальце из котомки, притороченной к поясу. Несколько секунд она сжимала холодную бронзу в руке, прежде чем взглянуть на свое отражение в маленьком круге. Из зеркала на нее глядела незнакомка, с сияющими розовыми губами, со слегка порозовевшими от горячей купели щеками и с блестящими, как в лихорадке, глазами. Шелковая повязка под подбородком и покрывало на голове придавали ей очень серьезный вид. Цвет окантовки оттенял алебастровую белизну ее шеи. Приталенный крой платья красиво выделял ее круглые и твердые груди. Эта незнакомка, эта красавица, отныне настоящая женщина – она ей даже чем-то нравилась. Она даже чувствовала себя комфортнее в этом образе, которого не ведала ее девичья сущность.

            На обратной дороге сердце Айменгарт билось все сильнее. Ей казалось, что ее ноги подкашиваются, хотя она выглядела совершенно спокойной. Слова Раймонды де Кук звучали в ее голове. Когда Айменгарт доверила ей свое желание тоже сделаться Доброй Христианкой и никогда не выходить замуж, то была удивлена ответом монахини:

            - Хорошо обдумай причины, по которым ты желаешь сделаться Доброй Христианкой. Ты ведь сейчас вступаешь в весну долгой жизни. Ты в самом деле уверена, что не желаешь выходить замуж ни теперь, ни в будущем, ты и в самом деле не хочешь, чтобы твоим будущим мужем стал Пейре де Мазероль?

            И теперь, когда она готовилась переступить порог дома, где должна была стать супругой мужчины с черными глазами, к ней неожиданно пришел ответ, звучавший уверенно. С того дня, как она впервые увидела Пейре, то не переставала думать о нем и припоминать его тревожащее лицо. Но смутные страхи мешали ей понять то, что она все же желает быть в обществе этого мужчины, характер которого казался ей чужим и в то же время был отражением ее собственного.

            И вот прибыл Пейре.

            Но не только Пейре, но также его младший брат Арнот и диакон Бертран Марти, одним из самых верных защитников которого был Пейре. Сидя за столом с Изарном и дамой Кавайерс, они заканчивали трапезу. Раймонда и ее подруга ели за другим столом, отдельно от мужчин. Но Айменгарт не замечала никого, кроме мужчины с черными глазами, его гордого, глубокого и в то же время немного грустного взгляда, его растрепанных кудрей. Несмотря на разделявшее их расстояние, она чувствовала его физическое присутствие, почти угрожающую силу его рук.

            Арнот тут же встал из-за стола, пока жених медленно приблизился к девушке.

            - Вот и прошло три года с тех пор, когда наши дороги пересеклись впервые, а ты стала еще прекраснее!

            Айменгарт поздоровалась тихим голосом, не зная, что отвечать на подобные речи, к которым не привыкла. Она разрешила Арноту обнять себя, а затем это сделал Пейре, который показался ей более сдержанным, чем брат. Он знаком пригласил ее сесть подле себя, и время от времени исподтишка поглядывал на нее.

            Мужчины продолжали разговор, пока служанка убирала со стола. Айменгарт понимала, что для других в этом дне не было ничего особенного. Просто Изарну пришлось передать свою любимую дочь под опеку Пейре. Брачный контракт был уже заключен и подписан обоими мужчинами в присутствии нотариуса. Даже ее сундук с приданым был уже в Гайя Ла Сельве. Его туда привез Изарн и один из слуг по оказии, когда последний раз приезжал в Лаурагес. Ни отец новобрачной, ни ее муж не желали, чтобы пара представала перед священником, и Айменгарт была с этим согласна. Для Добрых Христиан и их верующих брак не мог быть таинством. Кроме того, даже у католиков многие мужчины и женщины жили вместе, хотя их союз не был благословлен священником. И, несмотря на то, подписывали ли они брачный контракт или нет, общество воспринимало их совместную жизнь так же, как и тех пар, которые были обвенчаны в церкви. Тем не менее, диакон должен был сказать им несколько слов перед тем, как они начнут свой общий жизненный путь.

            И в самом деле, Бертран Марти поднялся и вышел вперед. Пейре подвел к диакону молодую жену, слегка коснувшись ее бедра. Это едва ощутимое прикосновение вновь заставило ее сердце сильно забиться. Муж смотрел ей прямо в глаза. Ей казалось, что она читает в них страсть и восхищение. Но смутившись от такой внезапной интимности взгляда и обеспокоенная тем, что он это поймет, она опустила глаза. Капельки пота выступили на ее лбу… Неужели ей одной было жарко в этом переполненном людьми помещении?

            Когда диакон начал говорить, Пейре взял ее ледяную руку в свою. Его кожа была сухой и теплой. Он крепко держал ее. Даже когда у нее складывалось впечатление, что ее ноги подкашиваются, ее поддерживало пожатие этой крепкой руки.

            - Было бы хорошо, если Богу так будет угодно, чтобы ты, Пейре,.сын Элис и покойного Арнота де Мазероля, и ты, Айменгарт, дочь Рансаны и Изарна де Фанжу, стали супругами, ибо вы - оба верующие, а перед дверями следует посадить добрые смоквы, а не сорняк или злобные колючки. Мужчине и женщине не стоит заботиться о богатстве, когда они женятся, но когда придет час, если кто-то из них заболеет, сделать так, чтобы тот получил счастливый конец и был утешен Добрыми Христианами. Итак, желаете ли вы жить вместе, чтобы воспитывать сыновей и дочерей, и обещаете ли вы не покидать друг друга, как в здравии, так и в болезни?

            Голос Пейре был так же тверд, как и пожатие его руки:

            - Да, я желаю и я обещаю!

            Теперь все взгляды сосредоточились на Айменгарт. Она хотела ответить так же уверенно, как и ее муж, но не могла вымолвить ни слова. Она перевела дыхание, вновь попыталась заговорить, и на этот раз просто прошептала:

            - Я тоже хочу и обещаю.

            Брачное обещание было произнесено, и все стали расходиться. Всё произошло слишком быстро для Айменгарт, которая никак не могла проснуться от своего сна, и не знала, беспокоиться ей или радоваться.

            Когда миновал полдень, настало время для Изарна возвращаться в Кейе. Прощание с отцом вернуло новобрачную к реальности. Когда братья Мазероли готовились выезжать, Изарн сжал дочь в объятиях перед дверью дома. Она не смогла сдержать слез. Конечно, с ним она будет видеться чаще, чем с матерью, ведь он будет постоянно ездить по Лаурагес, сопровождая Добрых Христиан. Но она чувствовала, что у отца слабое здоровье, а ведь раньше он казался ей подобным скале, человеком, не имеющим слабостей. И она часто спрашивала себя, скрестятся ли их дороги вновь. Изарн тоже плакал, слезы лились по его усталому лицу. Потом он внезапно окончательно попрощался, вскочил на коня, резко пришпорил его и пустился в галоп, исчезая в облаке пыли.

            Прошло немного времени, и Айменгарт, ее компаньонка и оба брата тоже отправились из Фанжу. Вместе с тем, они сопровождали в Гайя Раймонду де Кук и ее подругу. Айменгарт, которая должна была отныне жить в семье мужа, с людьми, которых она практически не знала, была счастлива видеть свою подругу подле себя.

            Их дорога была намного менее длинной, чем у Изарна. Маленькая сеньория Мазеролей находилась приблизительно в двух часах конной езды к западу от Фанжу.

            На дорогах Лаурагес новобрачная открыла для себя сияющие пейзажи, освещенные солнцем округлые холмы, с более мягкими очертаниями, чем контрфорсы Пиренеев, которые вырастали на ее глазах. Отчего так было – от воспоминаний рассказов ее матери, от общества мужа, или от яркого света этого весеннего послеполуденного времени? Ей казалось, что эти позолоченные и плодородные земли были полны поэзии, а лесистые холмы с их глубоким зеленым цветом словно несли отзвуки виол и флейт…

            Всадники углублялись в эти земли, где построенные из камня деревни оставались еще верны Церкви Добрых Христиан. Беседа с братьями Мазеролями, ее мужем и деверем, была приятной. Если Пома, Раймонда де Кук и ее подруга ехали позади на некотором расстоянии, то Пейре постоянно скакал справа от молодой жены. Арнот выглядел беззаботным. Время от времени он вырывался вперед, затем возвращался и снова вежливо вступал в их беседу.

            Айменгарт все равно была очень испугана тем, с кем ей отныне предстояло разделить свою жизнь. Но всякий раз любопытство брало над ней верх. Ее муж радушно отвечал на всякий вопрос, который она осмеливалась ему задать, однако не очень вдаваясь в подробности и не задавая ответных вопросов.

            До самого их приезда в Гайя Пейре рассказывал ей о людях, которые имели и имеют значение в его жизни. О своей матери Элис, благочестивой даме с сильной волей. О Понсе, его брате, который был на два года младше его, но умер как раз перед первой встречей Пейре и Айменгарт. О Райнессе де Мазеролле, его дяде, верующем и защитнике катаров, который получил утешение и умер в Тулузе год назад. Об Арноте, брате, который был ему особенно близок, в отличие от других братьев-совладельцев. И, наконец, он рассказывал ей о своих товарищах по оружию, о рыцарях, дружеские связи с которыми сформировались в битвах. В воображении Айменгарт вставало и детство Пейре, его первые встречи с Добрыми Христианами, еще перед войной, в Монреале. Когда прибыли крестоносцы, сразу же после смерти его отца, ему не было еще и семи лет. Он бежал в Монсегюр с Элис и ее другими детьми, как и многие жители этого региона. Через несколько лет он возвратился в Лаурагес и впервые взял в руки оружие под конец крестового похода Симона де Монфора. А затем он вел очень бурную жизнь, полностью посвященную сопротивлению оккупантам, пришедшим с Севера, и защите Церкви Добрых Христиан. Если нужно, он оборонял свою Церковь с оружием в руках.

            Голос Пейре, очень спокойный и размеренный, когда он рассказывал о своей семье и близких, сразу же изменялся, когда он упоминал о крестоносцах и католической Церкви. Вне всякого сомнения, в нем звучал гнев, непокорность и даже ненависть.

            Но еще один вопрос рвался с уст Айменгарт – вопрос, который она так и не осмелилась задать. О той, которая так и не появилась в рассказе Пейре… О ткачихе, если она когда-нибудь существовала…

            Гайя Ля Сельве – это маленький укрепленный бург на вершине лесистого холма. В отличие от отвесных и острых скал Кейе, гордо возвышающихся над водами Туйре, округлая и зеленая гора Гайя выглядела умиротворенно.

            Распрощавшись с обеими Добрыми Женщинами на перекрестке двух дорог у входа в деревню, братья Мазеролли, Айменгарт и ее компаньонка поднялись до церкви святого Мартина, которая находилась на вершине холма, в центре Гайя. Узкая улочка вдоль северной стены храма вела прямо в дом Мазероллей, где жили Пейре, Арнот и их мать Элис. Дом сеньора, полностью выстроенный из камня, напоминал дом Изарна в Кейе, за исключением того, что его задняя стена не прижималась к скале.

            Элис уже ждала их.

            Ужин был уже готов, и почти домашний запах супа из капусты, солонины и свежевыпеченного хлеба наполнял сутул. Огонь, только что зажженный, чтобы противостоять холоду весенних ночей, наполнял дом успокаивающим и умиротворяющим теплом.

            Как только они вошли, Элис тотчас обняла невестку. Ее объятия были крепкими, как и характер дамы. Большие каштановые глаза, живой и веселый взгляд, матовая кожа, выбивающиеся из-под чепца черные, но в основном седые локоны – всем этим она напоминала своих сыновей. Будучи еще меньше ростом, чем ее невестка, Элис казалась совсем малюсенькой рядом со старшим сыном. По возрасту она приближалась к пятидесяти годам, но ее энергии могла бы позавидовать и молодая женщина.

            - Итак, добро пожаловать к нам, моя дорогая Айменгарт. Я очень счастлива, что мой сын нашел жену, столь же преданную вере Добрых Христиан, как и наша семья. Ты же знаешь, что я потеряла моего Понса – а ведь это не единственный из моих преждевременно умерших детей. Но у меня никогда не было дочерей, а мои сыновья, особенно Пейре, всегда вдали от меня, всегда в пути. Ты будешь мне дочерью, и я буду тобой дорожить и защищать тебя, как это делала бы твоя собственная мать. И я надеюсь, что вскоре наш дом наполнится множеством детей. Ведь к сожалению, третье поколение в нашей семье еще полностью отсутствует!

            В объятиях этой радушной дамы Айменгарт почувствовала, что напряжение этого дня понемногу спадает. Она в свою очередь тоже пробормотала необходимые слова приветствия, надеясь не показаться слишком холодной своей свекрови. Но она не могла не заметить, что Элис несколько ошибалась насчет ее матери. Она очень от нее отличалась. Рансана, всегда какая-то отдаленная и меланхоличная, была не в состоянии, несмотря на свои непоколебимые убеждения, настоять на своем. А вот мать Мазероллей была авторитетом не только для своей семьи, но и, без сомнения, для множества других людей. Во всяком случае, Айменгарт уверилась в том, что став супругой одного из Мазероллей, большую часть времени она будет проводить так же, как и ее свекровь, в отсутствии мужчин…

            По мере того, как спадало напряжение, Айменгарт охватила усталость после этого долгого дня и предыдущей бессонной ночи. Часы продолжали проходить. словно во сне. Она уже даже не слишком замечала, что творится и говорится вокруг нее. Наступила ночь, когда Пейре заявил, что пора идти спать.

            Он последовал за женой по узкой лестнице, а затем показал ей одну из трех комнат на солье, которая отныне будет принадлежать им. При слабом свете свечи, которая освещала эту комнату, Айменгарт разглядела сундук со своей одеждой, покрывалами и другими вещицами, а также два сундука Пейре, в которых тот держал, разумеется, свои латы и вооружение. А еще там было две маленьких табуретки, а посередине стояло ложе.

            Она больше не осмеливалась говорить, а напряжение, вновь возникшее между ними в этой маленькой комнате, было почти физически ощутимым. После того, как Пейре тщательно закрыл дверь, Аменгарт, повернувшись к нему спиной, стесняясь, очень медленно стала снимать туфли, блио[1], а потом шоссы[2]. Муж больше ничего не говорил. Но когда она, наконец, сняла чепец, и светлые, густые волосы упали ей до самых бедер, от молодой жены не укрылся вздох восхищения Пейре. Одетая только в длинную тонкую рубаху, она быстро скользнула под покрывала, словно пытаясь найти там убежище.

            Пейре, тоже в рубахе, лег подле нее, совсем рядом, их тела соприкасались от макушки до пят. Внезапный жар охватил Айменгарт. Хотя она боялась, что он коснется руками ее тела, она все же ожидала, надеялась, желала…

            Минуты, казалось, текли бесконечно. Она не осмеливалась двигаться, но и не хотела отдаляться от этого мужчины, который, однако, казался ей все еще столь чужим. Наконец Пейре повернулся к ней и наклонился над ее лицом. Очень деликатно он коснулся ее губ своими. Его губы были теплыми и немного шершавыми. Его поцелуй, словно под воздействием сверхъестественной силы, пробудил дрожь внизу ее живота, и она не знала, следует ли отдаться этим тревожащим чувствам, или бороться с ними. Казалось, что ее тело заговорило неведомым ей ранее языком, а ее губы, не покоряясь больше воле, открылись навстречу этим другим устам и их молчаливому обещанию.

            Кончиками пальцев Пейре проводил по ее шее, легонько целовал щеки, глаза, пропускал через пальцы ее длинные светлые локоны. Потом он остановился и повернулся на ложе. Касаясь, словно случайно, ее икр, бедер, грудей, он медленно поднимал ее рубаху, чтобы снять ее через голову. Она почувствовала себя беззащитной, когда ее такое белое тело было полностью обнажено под черным взглядом Пейре, исполненным желания.

            Загорелая кожа рук мужа даже в темноте контрастировала с белизной ее тела. Но теперь уже и ее руки были на его коже, изведывая каждый уголок его тела. Ее пальцы ощупывали его плечи, руки, скользили по округлостям бедер, по его мускулистому торсу. Но когда, гладя внутреннюю поверхность бедер, ее руки стали ласкать его тайный сад, прячущийся под золотистой шерсткой, она отпрянула с тяжелым вздохом, утратив контакт с телом Пейре, и вновь стала искать губами его уста. Ее муж тоже снял рубашку, взял ее руку в свою и провел ею по своему телу, мускулистому и покрытому черными родинками. Твердо держа ее руку в своей, он медленно, очень медленно стал опускать ее вниз. Запах его полностью обнаженного тела был так близок к ней, он охватывал ее всю – этот запах возбуждал Айменгарт. Хотя она была все еще немного испугана, но все же не могла отнять руку, с нетерпением ожидая, что же будет дальше. Низ живота Пейре тоже был твердым, а мышцы напряглись под кожей. Она освободила руку и скользнула еще ниже, открывая для себя ту часть мужского тела, которую никогда не видела, и которую она могла едва разглядеть в слабом свете свечи. Удивленная нежностью кожи, она начала поглаживать пальцами самые интимные места.

            Внезапно муж утратил самообладание. Он перевернул ее на спину. Тяжесть его массивного тела почти раздавила ее. Он прижал ее руки к ложу так, что они оказались запрокинутыми за голову. Бедра молодой женщины помимо ее воли приподнялись и словно в таинственном танце ощутили его пылающую страсть. Не в состоянии больше сдерживаться, Пейре вошел в ее тело без всякого труда. Его движения, иногда очень быстрые, иногда очень медленные, были столь мощными, что ей казалось, будто она теряет сознание. Она видела игру мышц на его торсе. Ее ногти впивались в его спину. Движения Пейре становились все более быстрыми, пока он, наконец, не достиг вершины наслаждения. Сразу же после этого он перевернулся на спину подле нее и уснул.

            Через час, мучимый жаждой, он поднялся, чтобы попить воды. Айменгарт, несмотря на усталость, все еще не спала, потому что перед ее глазами проходили все подробности этого сумбурного дня. Когда он вернулся на свое место под покрывалами, теплыми и влажными от их пота, Айменгарт спросила его, где именно Раймонда де Кук и ее подруга нашли приют на эту ночь.

            - Их приняла женщина, которая живет одна со своими детьми в маленьком домике у самых укреплений Гайя, ниже церкви. Это простая ткачиха, но она принадлежит к людям, которые больше всего поддерживают нашу преследуемую Церковь.

            - А как ее зовут?

            - Ее имя – Гайларда Лауренка.

            И Пейре тут же впал в глубокий сон.

            Когда Айменгарт наконец уснула, то во сне ее преследвал священник, в два раза выше ее ростом, и с горделивой ухмылкой угрожал ей.

            Проснувшись на следующее утро после этой бурной ночи, она отметила, что вопреки тому, о чем шептались между собой служанки ее матери по поводу брачной ночи, она не чувствовала ни боли, ни кровотечения.

3

Июль 1227 года

            После часа езды на лошади Айменгарт почувствовала, как влажный пот течет по спине крупными каплями. Ее ноги, прижатые к бокам лошади, были уже совсем мокрые под шерстяной одеждой. А ведь солнце еще не достигло зенита.

            В повисшем тяжелом молчании она блуждала взглядом по высохшей и бледной земле. В эту летнюю жару природа, казалось, спит уже много дней. Свет был настолько сильным, что ей приходилось бороться с самой собой, чтобы не позволять отяжелевшим векам закрыться и сладко подремать под мерный шаг лошади.

            Отец, который ехал рядом, не проронил ни слова с самого их отбытия этим утром. Айменгарт едва осмеливалась смотреть на него, но не могла удержаться от того, чтобы время от времени не бросать быстрые взгляды на непроницаемое лицо Изарна. Солнце безжалостно освещало его усталые черты, белизну кожи, которая иногда покрывалась красными пятнами, хотя прежде это лицо было свежим и загорелым.

            Айменгарт размышляла о том, что произошло с отцом, и поняла, что этот человек, хотя и более искусный в словесности, чем его дочь, не может забыть о своей гордости и признаться ей в сомнениях, которые его мучают. Всю свою жизнь он пытался быть человеком честным и справедливым, защищать свою семью и людей своей веры. Но вот уже год, как он счел необходимым покориться королю Франции, чтобы не потерять все и не оставить близких в нужде. Но Рансана, его супруга, уже и так удалившаяся от него, не разделяла его мнения. Хотя она никогда не говорила ему ни слова на эту тему, Изарн чувствовал, что она считает его поведение предательством их общих взглядов.

            Айменгарт едва-едва выкарабкалась из своей лихорадки, как в начале следующего года стало известно, что король Франции Людовик VIII решил отправиться в крестовый поход против Раймонда VII, графа Тулузского, который был объявлен новым врагом короля и Церкви. И этот новый крестовый поход одних христиан против других стал похоронным звоном для свободного Лангедока. Даже еще до того, как король, три месяца сдерживаемый авиньонцами, которые отказывали ему в праве перейти Рону, прибыл в эти земли, множество южных сеньоров покорились ему – исходя, очевидно, из чисто политической необходимости и, прежде всего, заботясь о том, чтобы сохранить свои земли и в то же время не отрекаться от Церкви Добрых Христиан.

            Как мог Изарн и дальше успешно помогать друзьям Божьим, как мог он защитить семью и удачно выдать замуж дочь, если бы он все потерял и стал бы вести жизнь в сопротивлении и подполье, как другие еретики и фаидиты – непокорные сеньоры? Для сеньора Кейе иной выбор был просто невозможен.

            Общество дочери стало ему еще дороже и, несмотря на молчание, которое иногда ставило между ними стену, несмотря даже на печаль, которую он часто читал в глазах Айменгарт, хотя и пытался не обращать на это внимание, он восхищался ее любопытством, образованностью, жаждой знаний и улыбкой, которая почти всегда стыдливо расцветала на ее губах, после чего она время от времени разражалась веселым детским смехом. Он пугался того времени, когда они должны будут расстаться. Однако отныне он должен думать о том, чтобы найти мужа для своей дочери – мужа, который сможет защитить ее в эти бурные времена и, что самое главное, будет одной с нею веры…

            Через полчаса отец и дочь прибыли в Мирпуа. Досюда Айменгарт хорошо знала дорогу, потому что часто возвращалась таким образом от Добрых Христианок и посещала с ними членов своего обширного семейного клана и других знатных дам. Но сегодня время поджимало. Их дорога была еще долгой, и они не могли останавливаться.

            Впервые в жизни Айменгарт заехала дальше, чем Мирпуа, и несмотря на все более удушающую жару, она с радостью смотрела на все, что встречалось ей по дороге. Отец, подбодренный энтузиазмом дочери, охотно отвечал на все ее вопросы, радуясь тому, что молчание между ними было прервано.

            Дорога должна была привести их в Фанжу, в Лаурагес, где Изарн тоже владел кое-какими землями. Но для Айменгарт это название – Фанжу – часто упоминаемое Рансаной, звучало как настоящее имя куртуазной любви, название места, где вся знать, преданная вере Добрых Христиан, принимает как множество трубадуров, воспевающих местных дам, так и проповедников Церкви Божьей. И часто во времена детства мать рассказывала ей о зеленых холмах Лаурагес, столь же милых, сколь сладок голос их певцов. Там до войны в каждой, даже малюсенькой деревне, расцветала вера Друзей Божьих под благожелательной защитой великих сеньоров де Лаурак, со знаменитой дамой Бланшей во главе.

            Но воспоминание о рассказах Рансаны резко противоречило опасениям и страхам Изарна:

            - Увы, дочь моя. Со времен твоего детства наш мир сильно изменился, и все уже не так, как в начале века, до прихода крестоносцев. Того, что описывала твоя мать, ты больше не застанешь на этих землях. Эпоха трубадуров и великих дам, которые становились монахинями, мирно жили в общине и вели свою семью по дороге доброй веры, миновала. Церковь Добрых Христиан отныне ушла в подполье, и, хотя ее верные и защитники еще многочисленны, никто не знает, выживет ли она. Женщины все реже принимают посвящение, потому что их жизнь, сделавшаяся странствующей, теперь очень опасна. К тому же, в близком соседстве с Фанжу, в Пруйле, католический проповедник Доминик Гусман еще до начала крестового похода основал женский монастырь, где хотел размещать бывших еретичек, обращенных в католицизм. Но к счастью, его успехи были очень ограничены. Конечно, много сеньоров не покорились, они сопротивляются крестоносцам и даже осмеливаются нападать на королевские гарнизоны. Граф Тулузский еще держится. Однако, я уверен, что рано или поздно он прекратит сопротивляться – хотя я молю Бога, чтобы я ошибался. Но, к сожалению, ты должна приготовиться к худшему.

            Встревоженная Изарном в своем религиозном рвении, Айменгарт неожиданно тоже подтвердила сомнения по поводу позиции отца:

            - Скажи мне, отец, не оставишь ли и ты, в конце концов, нашу веру?

            - Никогда, Айменгарт, никогда, я тебе обещаю. До самого своего последнего вдоха я буду делать все, что в моих силах. Чтобы защитить нашу веру от этого неправедного преследования. Я надеюсь, что мои дни, в конце концов, завершатся на руках Добрых Христиан. Как ты думаешь, почему мы едем в Фанжу?

            - Я знаю только то, что ты мне сказал: что ты должен разрешить конфликт с одним из тех твоих людей, которые управляют твоими землями в Фанжу, и не платит тебе денег, которые должен за право использовать эти земли.

            - Все это правда. Но не вся. Просто всегда лучше ехать куда-либо под предлогом, не имеющем никакого отношения к запрещенной религии - как это делает кое-кто из знати, регулярно отправляясь на охоту и «случайно» встречаясь с Добрыми Христианами… Но нужно, чтобы ты научилась читать между строк. На самом деле, я должен встретиться с другими сеньорами Лаурагес, чтобы они ввели меня в курс дела, как идет война и какова ситуация нашей подпольной Церкви, а также, чтобы мы организовали жилье и укрытие для некоторых ее иерархов.

            - А кто они такие, ты можешь мне сказать?

            - Я еще точно не знаю, но без сомнения, те, к которым я уже приходил, а также другие люди. Там, разумеется, будут братья Эстольт и Пейре Гийом, называемый также Тресеминас, из-за своей тучности, из семьи де Рокевилль. Они приезжают из Тулузы, где они провели многие годы войны. Они принадлежат к огромному семейству совладельцев Монжискарда, Монгайярда и Кассес. Эта семья из Лаурагес, но сейчас они живут в Тулузе. Почти вся их семья привержена нашей вере, а их рыцари имеют репутацию самых верных защитников подпольной Церкви. И с ними, конечно, прибудет диакон Бертран Марти.

            Когда наступил полдень, сеньор Кейе и его дочь увидели, как вдалеке на скалистом холме, доминирующем над долиной Лаурагес, показалась укрепленная деревня Фанжу. Поднялся ветерок, но жара по-прежнему была удушающей. После четырех часов, проведенных в седле, пыль из-под лошадиных копыт, смешалась с потом, залившем лица всадников. Айменгарт, впечатленная этим путешествием и местом, к которому она приближалась, была несколько обеспокоена предстоящими встречами с миром мужчин и взрослых, с которым ей еще не приходилось иметь дела.

            Поднявшись на вершину холма, Айменгарт обнаружила, что с него на все четыре стороны открываются такие дали, которых, как ей казалось, она никогда раньше не видела. Под блистающим голубым небом на юге она видела предгорья Пиренеев своего детства, на севере - Монтань Нуар, к западу открывались лесистые холмы небольшого горного массива Пьеж, не закрывавшие от глаз плодородные равнины Лаурагес, простиравшиеся на северо-запад. Деревня и в самом деле была открыта всем ветрам, располагаясь на пересечении крупных торговых путей - между Пиренеями и Центральным Массивом, межу океаном и Средиземным морем, между Каркассоном и графством Фуа…

            Сразу же по прибытии Изарн направился прямо к одному из домов в центре деревни – каменному зданию, построенному приблизительно так же, как и дом их семьи в Кейе. Он дал знак своей дочери спешиться и, привязав животных, тихо постучал в двери. Молодая женщина, чуть старше Айменгарт, открыла им и представилась компаньонкой и родственницей дамы Кавайерс, совладелицы Фанжу. Девушку звали Себелией.

            Внутри дома, в прохладе каменных стен, женщина, одетая в темное, сидела на деревянном кресле. Ее волосы, заплетенные в две косы и уложенные на голове в подобие башни, казались почти полностью седыми, а выражение ее лица было очень суровым. Скорее всего, ей было около сорока лет, если не больше, но настоящий возраст казалось сложно определить. Перед тем, как обратиться к своим гостям, она сухо прервала Себелию, которая, захлебываясь в потоке слов, приглашала Изарна и Айменгарт присесть и выпить по стакану воды.

            Девушка поднялась наверх, а дама Кавайерс, чуть менее начальственным тоном, наконец поприветствовала Изарна, гордо представившего ей свою дочь. Но у них не было времени обменяться новостями, потому что в двери снова постучали. Айменгарт, которая еще не произнесла ни слова со времени их прибытия, с удивлением наблюдала за тем, как ее отец быстро поднялся, чтобы открыть двери, не дав сделать это хозяйке, к которой он, казалось, испытывал большое уважение.

            Внутрь влетел горячий воздух, а вместе с ним вошли шестеро мужчин в запыленных одеждах и с усталыми лицами. Айменгарт легко распознала среди них диакона Бертрана Марти, потому что он единственный не носил ни оружия, ни доспехов. Он был еще молод, но его спокойное и одновременно решительное лицо сразу же вызвало доверие молодой девушки, несколько испуганной появлением пятерых воинов. Трое из них, носившие простые кожаные боевые камзолы, которые для лучшей защиты были надеты поверх одежд, по всей видимости, принадлежали к одной семье. У всех них были каштановые волосы, зеленые глаза, а бронзовая кожа во многих местах была покрыта веснушками. Они были удивительно похожи друг на друга, разве что один из братьев был меньше других и довольно коренастым, а двое остальных были высокими и стройными.

            Затем трое рыцарей – братья Эстольд, Бек  и  Пейре Гийом де Рокевилль - поприветствовав Изарна и будучи представлены его дочери, сложили у входа оружие и сняли кожаные доспехи,  - сели вокруг стола вместе с дамой Кавайерс и диаконом. Только тогда Аменгарт заметила еще двоих мужчин, которые зашли в дом следом. Даже не отдавая себе отчета, она замерла под взглядом черных глаз, взглядом, переполненном печали, взглядом, который, казалось, не видел ее, а был устремлен куда-то вдаль. Бессознательно она отступила на несколько шагов, чтобы опереться о стену. Ее внезапно вспотевшие руки нащупали холодные камни. Несмотря на жару, ее с ног до головы охватила дрожь. Она попыталась преодолеть свой страх, смешанный с другим чувством, которое она не могла понять, и стала исподтишка наблюдать за этим мужчиной. Она бы не могла сказать, красив он или нет, но его физический облик был, вне всякого сомнения, очень впечатляющ. Он был выше всех других мужчин, а его тело, огромное и мускулистое, что было видно под хауберкой (вид кольчужной рубахи. Прим.пер.) и кольчужными поножами, порождало почти что страх - столько в нем было природной дикости готового к прыжку зверя. Его бледное безбородое лицо было словно в ореоле густых черных кудрей, которые ниспадали почти до уровня подбородка. И особенно этот черный жгучий взгляд, излучавший гордость, упрямство и почти безграничное мужество. Айменгарт предположила, что ему еще нет и тридцати. Но несмотря на вид молодого человека и впечатление едва пробуждающейся силы, его глаза говорили о том, что он пережил многое на своем веку…

            - Себелия, иди же сюда, и пойди прогуляйся с нашей юной Айменгарт!

            Сухой голос хозяйки вернул молодую девушку к реальности. Она все еще стояла неподвижно, когда компаньонка дамы Кавайерс, со струящимися вокруг веселого и сияющего лица рыжими локонами, сбежала по лестнице, взяла ее за руку, вырвала из остолбенения, и вывела ее на яркий дневной свет, оставив мужчин беседовать друг с другом.

            Однако Себелия не имела намерения уходить немедленно. Она прежде всего хотела знать, о чем говорят в доме ее тетушки. Потому едва закрылась дверь, как она прижалась к ней ухом. Айменгарт, хотя и не имела обычая подслушивать у дверей, не могла не присоединиться к ней, тем более, что голос, который она слышала - она была уверена в этом – принадлежал мужчине с черными глазами:

            - Мы проделали долгий путь, потому что прибыли прямо из Тулузы, где мы часто живем в доме наших друзей, братьев Рокевилль. Мы привезли туда нашего брата Понса, который страдал от сильной горячки уже более четырех недель. Никто не знал, чем он болен, а мы не нашли врача, чтобы ему помочь. Но он желал умереть в доброй вере. Когда мы прибыли в Тулузу, он харкал кровью и часто терял сознание. К счастью, в доме Рокевиллей был Бертран Марти. Он тотчас дал ему утешение. Понс все еще был в состоянии выразить свое желание получить consolament – ведь если бы он умер без него, он не смог бы спасти свою душу. После свершения обряда мы оставались подле него, пока смерть его не унесла, что случилось через три дня. Мы проведем ночь в Фанжу, а завтра Бек, Эстольд и Пейре Гийом уедут обратно в Тулузу. Я же буду сопровождать Бертрана Марти до Гайя-ля-Сельве.

            Голос мужчины, несмотря на его печальный рассказ и усталость, не дрожал. Его печаль можно было угадать разве что по сдержанности произносимых им слов, которая, казалось, не совпадала с его энергичностью.

            Но когда Айменгарт, словно загипнотизированная этим голосом, с нетерпением ожидала продолжения диалога, компаньонка дамы Кавайерс, разочарованная обсуждаемой темой, не имела больше никакого желания слушать о смерти и преследованиях в этот прекрасный летний день.

            Удаляясь от дома, Айменгарт все время оборачивалась и смотрела на него. Себелия, счастливая от того, что ей удалось на время уклониться от сурового обучения своей тетушки и беззаботно поболтать с такой же молодой девушкой, как она сама, почти волокла ее за руку, не прекращая фонтанировать словами и смехом…

            - Почему ты оглядываешься на дом? Ты думаешь о том, станет ли кто-нибудь из мужчин, оставшихся в нем, твоим супругом, и о том, сделал ли твой отец уже выбор? Я уверена, что ты уже в том возрасте, когда выходят замуж!

            - Да нет же, я совершенно не хочу выходить замуж. Я желаю сделаться Доброй Христианкой и жить в женской общине. Но, к сожалению, мой отец отказывается даже говорить об этом…

            Себелия, очень удивленная, легонько провела рукой по белым щекам Айменгарт:

            - Ты такая красавица – конечно, твой отец не хочет, чтобы ты уходила далеко от дома. Что же касается меня, то я бы не смогла вести монашескую жизнь. Все, на что я надеюсь, так это на то, что мой отец найдет мне хорошего мужа, достаточно богатого, чтобы я ни в чем не нуждалась. А у дамы Кавайерс, уверяю тебя, бывают совсем неженатые мужчины, которые мне очень даже нравятся… Особенно Бек де Рокевилль, который, в отличие от его братьев, насколько я знаю, еще не женат. Или Арнот де Мазероль – хотя он еще слишком юный, ему не должно быть и двадцати лет…

            - А кто это, Арнот де Мазероль? – перебила Айменгарт.

            - Молодой человек с черными волосами. – ответила мечтательно ее подруга.

            - Это тот, с длинными локонами, который рассказывал о смерти своего брата Понса? – переспросила Айменгарт, заметившая только одного мужчину с черными волосами.

            - Нет, Арнот – это младший брат Пейре де Мазероля, о котором ты говоришь. Ты его не приметила?

            Когда Себелия упомянула об этом, Айменгарт начала слабо припоминать пятого мужчину, который стоял позади рыцаря с черными глазами. Он носил такую же хауберку, и у него были такие же темные волосы, но короче подстриженные. Его борода тоже была очень коротко подстрижена, а фигура - меньше и изящнее, чем у его брата.

            - А… Скажи мне… Себелия… Этот Пейре де Мазероль, о котором ты упомянула, кто он такой, что ты о нем знаешь?

            - О, моя бедная, несчастная! Неужели тебе нравится Пейре? Он не очень-то дружелюбный человек.

            - Нет-нет, вовсе он мне не нравится. Он меня почти пугает. Я просто хочу знать… Расскажи, почему ты так плохо о нем думаешь, я прошу тебя.

            Обе девушки тем временем вышли из деревни и уселись на траве в тени дуба, взявшись за руки. Незнакомые и весьма противоречивые чувства проникли в сердце юной Айменгарт – что-то среднее между увлечением, экзальтацией и страхом. Она была рада, что не осталась наедине с этими чувствами.

            Мягко проводя рукой по рыжеватым локонам Себелии (прекрасно гармонировавшим с ее беззаботным и испульсивным темпераментом, которому Айменгарт почти что завидовала) - так что они струились меж ее пальцев, девушка вновь попросила подругу поговорить о Пейре де Мазероле.

            - Я не могу поверить, дорогая моя, что в этом человеке нет ничего хорошего. Это друг моего отца и, как мне кажется, преданный верующий и защитник Церкви Добрых Христиан.

            - Уверяю тебя, что Пейре действительно один из самых преданных верующих и человек слова. Но я сомневаюсь, что можно надеяться на то, что он также станет и хорошим мужем… К тому же, выйдя замуж за кого-либо другого, ты, возможно, могла бы задуматься о том, чтобы сделать его своим любовником. Говорят, он непревзойденный в этой области…

            Айменгарт, обескураженная этим замечанием, не знала, что и ответить. Она не привыкла к подобным разговорам, и не знала, как ей следует понимать слова Себелии. Но та вовсе не имела нужды в том, чтобы ее побуждали продолжать эти речи, и весело продолжала дальше, сопровождая свои объяснения живой жестикуляцией:

- Возможно, ты никогда не бывала в Гайя-ля-Сельве или в тамошних местах, в двух часах езды отсюда, или же в Монреале, что в сторону Каркассона, где Мазероли также являются совладельцами. Иначе бы ты, без всякого сомнения, слышала, что говорят о Пейре. Согласно тому, что мне рассказывали здесь, он, конечно, один из самых лучших верующих и защитников нашей Церкви, и он всегда участвует во всех битвах и восстаниях против французских захватчиков. Ничто не может заставить его отступить или испугаться. Но он так ненавидит французов и католическую Церковь, у него такой гордый и упрямый характер, что он практически неспособен на то, чтобы не только подчиниться, но просто вести переговоры или пойти на уступки в какой-либо области, даже под угрозой собственной жизни или безопасности близких… Однако, на мой взгляд, иногда лучше сделать вид, что ты преклоняешь колени, чтобы иметь возможность лучше сопротивляться впоследствии…

- Точно так же говорит и мой отец, - пробормотала Айменгарт.

Тем не менее, хоть она и была убеждена в том, что слова Себелии не лишены смысла, она не могла запретить себе некоторого восхищения этим бунтарским характером, которым обладал мужчина с черными глазами, с которым она встретилась в такой щекотливый момент.

- Но поведение Пейре, которое ты описала, не является чем-то из ряда вон выходящим. Многие сеньоры – верующие Добрых Христиан – думают и поступают точно так же. Трое братьев де Рокевилль, к примеру, которые сопровождали до Фанжу Бертрана Марти, диакона, вместе с Пейре и его братом, идут точно тем же путем, если я правильно поняла то, что рассказывал мне отец.

- Подожди-подожди, я тебе еще не все рассказала…

Себелия заговорила заговорщицким тоном, она почти шептала. Перед тем, как продолжить свой рассказ, она медленно растянулась на траве, положив голову на колени Айменгарт.

- Я точно не знаю, но кое-кто из Гайя рассказывал мне, что его соблазнила одна ткачиха, когда он был еще почти ребенком. Об этой ткачихе часто говорят, что она также умеет лечить болезни. Одни ее высоко ценят, другие – побаиваются. Я не знаю, может, она женщина исключительной красоты, а может, здесь задействован какой-нибудь любовный напиток или колдовство –тайны которого она, кажется, знает. Как бы там ни было, но когда Пейре только ступил на порог зрелости, эта ткачиха, будучи уже тогда намного старше его, родила ему внебрачного сына. Этому мальчику уже дюжина годков, и его частенько видят с отцом, словно законного сына. Да и после рождения внебрачного ребенка их любовь явно не ослабела. Это явствует из того, что эта простолюдинка, так и не выйдя замуж, привела в мир еще одно дитя, явно рожденное от связи с Пейре… Видишь – этот мужчина не способен сопротивляться призывам плоти…

Айменгарт внезапно вспомнила слова, которые ей часто говорила кормилица. Эти слова говорил и повторял ее священник – о беспокойстве плоти, которое притягивает человека в объятия зла. Если верить попам, то только женатые пары, союз которых был благословен священником, имеют право телесно сближаться, причем исключительно с целью деторождения. Однако она знала о том, что случай Пейре - если рассказ Себелии правдив – не является исключением. Многие пары жили вместе и рожали детей, не представая перед священником, тем более, что Церковь Добрых Христиан отказывалась признавать брак таинством. Такие союзы особенно часто заключались между мужчинами благородного происхождения и простыми женщинами – как вот в случае с Пейре. Ведь они не могли заключить между собой брак, потому что они не происходили из одного сословия, а еще потому, что у таких женщин не было достаточного приданого. Кроме того Айменгарт было прекрасно известно, что некоторые женатые мужчины открыто состоят во внебрачных связах…

Однако учитывая, что речь шла всего лишь о сплетнях, и, по-видимому, Себелия заговорила на эту тему потому, что она обожала говорить о взаимоотношениях между мужчинами и женщинами, коих сама еще не вкусила, Айменгарт не поверила ей и не пожелала больше возвращаться к этому вопросу.

- В любом случае, правда это или нет – для меня это не имеет никакого значения. Всегда были такие связи и внебрачные дети, и, конечно, так будет продолжаться до конца времен. Но я не только не вижу какой-либо причины, по которой мой отец мог бы выбрать Пейре Мазероля в качестве моего вероятного будущего супруга, но я и не думаю, что он прибыл в Фанжу, чтобы выбрать мне мужа. К тому же, он знает, что я вовсе не хочу выходить замуж. Поэтому давай прекратим разговоры о Пейре или других мужчинах, которых можно встретить у дамы Кавайерс.

Себелия вздохнула и поднялась. Пока она рассказывала, ее умелые и быстрые пальцы сплели из маленьких цветочков венок, который она деликатно положила на длинные белокурые волосы Айменгарт.

- Идем, нам уже пора возвращаться к твоему отцу. Цветы, конечно, быстро увянут в такой жаре, но так ты выглядишь еще красивее… Кто знает, встретимся ли мы еще когда-нибудь…

Они отправились обратно, шагая рядом, держась за руки, не разговаривая. Каждая из них была погружена в собственные мысли. Когда они подошли к двери дома, даже Себелия ничего не говорила. Но перед тем, как войти, она мягко приподняла густые волосы Айменгарт и едва коснулась губами белой кожи ее шеи.

- Береги себя, и пусть на твоем жизненном пути не встретится никакое зло… - прошептала она.

Ступив на порог, Айменгарт внезапно почувствовала слабость в ногах от одной мысли о том, что ей вновь придется встретиться с рыцарем с черными глазами. Но почти все мужчины уже ушли. Остался только Арнот де Мазероль, брат Пейре, который все еще сидел за столом вместе с Изарном и дамой Кавайерс. Она почувствовала облегчение или разочарвание, сама не зная, что. Она поспешила присоединиться к своему отцу, в то время, как Себелия, послушная указаниям тети, тут же принялась за домашние дела. Хотя Айменгарт и понимала, что не стоит заговаривать первой в обществе взрослых людей, она не могла удержаться от вопроса о том, куда уехали другие рыцари. Ей ответил юный Арнот – мягко и с приятной улыбкой:

- Мой брат Пейре, как и его друзья, братья Рокевилль, всегда только появляются и исчезают. Его чаще видят на дорогах, чем дома. Он сопровождает Добрых Христиан, особенно диакона Бертрана Марти и уже пожилого епископа Тулузен Гвиберта де Кастра. Кроме того, он отправляется и в более дальние пути, чем Лаурагес, добираясь до Кастра и Лотрека на севере и почти до Сабартес в землях Саулт на юге. Видишь ли, его жизнь проходит в седле, а так могут не многие. А сейчас он уехал вместе с диаконом.

Его ровный, но слегка равнодушный тон не выдавал того, что Арнот на самом деле думал о деятельности своего брата. Однако, учитывая то, что сегодня днем он присутствовал здесь вместе с другими верующими, он тоже должен был быть одним из них…

Изарн и его дочь, которым предстояло провести еще четыре часа в седле, прежде чем вернуться в Кейе, поспешили откланяться.

Снаружи горизонт начало все больше и больше затягивать мрачными тучами. Когда над ними разразилась ужасная гроза, то они не доехали даже до Мирпуа. Они сошли с лошадей и подождали, пока гром понемногу не удалится. Прижавшись к лошади, чувствуя тяжесть вымокшей под дождем одежды, Айменгарт наконец осмелилась сказать отцу то, что ее беспокоило.

- Отец, я не хочу выходить замуж. Не ищи мне мужа, не заставляй меня выходить замуж. Я тебя умоляю. Дай мне возможность жить религиозной жизнью!

Изарн не ответил…

1

Июнь 1220 года

- Айменгарт, Айменгарт! Где ты прячешься?

Босоногая девочка со светлыми, свободно падающими на лицо локонами, одетая только в одну рубаху, пряталась за большими деревьями, растущими по берегам реки Туйре. Она, напевая, наблюдала за своим отражением в реке, дрожащим от быстрого течения воды, и рисовала на влажной земле кончиком веточки, поглощенная своими мыслями. Крики Форессы внезапно вернули ее к действительности. Глядя из своего укрытия, убаюканная теплым солнышком начала лета, она наблюдала за пышнотелой и круглолицей кормилицей. Один ее вид приносил ей чувство материнского утешения, если по ночам снились кошмары. Форесса спешно подошла к дороге, ведущей к жилищу сеньора Кейе через маленький деревянный мостик, пересекающий изгиб Туйре. Дальше дорога следовала вдоль речки до самой мельницы, а затем через каменный мост поднималась на поросший лесом холм и удалялась в неизвестном для Айменгарт направлении.

Именно по этой дороге прибывали люди. Их появлялось все больше и больше – они заходили на мельницу и в дом ее отца, их лица были серьезны и отмечены печатью жертвенности. Девочка не знала, кто они такие, но она часто наблюдала за их приходом и уходом, прячась, как и сейчас, за деревьями на берегу реки, недалеко от мельницы. Некоторые лица были ей уже знакомы, другие путешественники появлялись здесь только однажды. Но никто и никогда не приходил поодиночке. Они появлялись как минимум по двое – двое мужчин или две женщины. Но ни разу она не видела, чтобы среди неизвестных, пересекавших каменный мост, среди этих людей, которых, казалось, связывают с ее родителями и другими обитателями Кейе какие-то тайны, присутствовала пара обоего пола.

Она не удивлялась этим визитам. Деревня, разбросанная вокруг охряных скал, обточенных водой, была красивой и тихой, защищенной от всех ветров окружающими холмами. И хотя Айменгарт было всего пять лет, она слышала, как повсюду говорили об этой войне, разорявшей земли Лангедока, о людях с Севера, которых называли крестоносцами, и которые отбирали земли у местных сеньоров. Многие бежали и на несколько лет поселились в Монсегюре. Эта укрепленная деревня находилась как минимум в дне пути на юг, расположившись на скале с неприступными склонами. Она принадлежала родственникам ее отца – семье Мирпуа. Но ни один из этих людей – крестоносцев – никогда не показывался в Кейе. Потому отец Айменгарт, Изарн де Фанжу, сеньор Кейе и совладелец Мирпуа, смог удержать свои владения, которые сделались анклавом на оккупированных землях.

Форесса, которая, как это часто бывало, только что вышла из маленькой часовни, посвященной святому Сильвену, неподалеку от дома сеньора, взошла на деревянный мост, пересекла его, глядя с некоторой озабоченностью на воду, движущуюся изгибами Туйре. Поскольку она была всего лишь в нескольких шагах от Айменгарт, девочка впервые заметила, что в густой темной копне волос ее кормилицы пробивается несколько седых волосков, хотя той было не больше 25 лет.

Запыхавшись, Форесса вновь позвала, и Айменгарт начала петь, уверенно выводя мелодию. И только то, что она немного фальшивила, выдавало ее юный возраст:

Когда мы видим, что зима злится,

И удаляются времена любви,

И я не слышу больше ни трелей, ни песен

Птиц и зеленой листвы,

Из-за холода этого мрачного времени

Я все равно не устану писать стихи

И буду хоть немного говорить о своих желаниях.

- Айменгарт, моя сладкая, откуда ты знаешь эту песню? Лучше бы ты ходила молиться вместе со мной в церковь!

- Моя мама поет эту песню, когда мы остаемся одни. В последний раз, однажды вечером, когда я должна была идти спать, она мне рассказала, как ей доводилось слышать песни трубадуров о любви в Лаураке и Фанжу, куда она приехала, чтобы выйти замуж за моего отца, еще до войны.

И звонким голоском она продолжила:

Я знаю, как соединять и сочетать

Так искусно слова и мелодии,

И делать их столь драгоценными и утонченными,

Что никто не может меня превзойти.

- Молчи, бесстыдница! Веди себя, как подобает дочери сеньора. И не ходи больше с растрепанными волосами и без подобающей одежды. Лучше бы твои родители вели себя с тобой более осторожно, и охраняли тебя от дурного влияния, вместо того, чтобы учить читать и писать - особенно столь фривольные слова.

Она заключила Айменгарт в объятия, и девочка словно погрузилась в море теплой материнской плоти, вдохнув успокаивающий аромат своей кормилицы – смесь запаха шерсти, дымка от дров с легкой ноткой цитрусовых, которой пропахло ее платье, шитое из ткани, немного царапающей детскую кожу. Форесса погладила ее розовые щечки, пухлые ручки, которые уже начали приобретать изящную форму, светлые и шелковистые волосы, падающие тонкими прядями по плечам.

- Моя сладкая, моя сладкая.

Айменгарт не была ее дочерью, конечно, она не была плотью от ее плоти. Это дама Рансана, супруга Изарна де Фанжу, сеньора Кейе, привела ее в мир. Она была ее третьим ребенком после двух сыновей. Однако дама Рансана, высокая и стройная, со сложным, даже суровым характером, отдала новорожденную кормилице, как поступали почти все знатные дамы. За два дня до рождения дочери своего господина Форесса родила мальчика. Она всегда помнила о том, что когда он родился, то сразу же умер. Он не кричал – она никогда не могла забыть это ужасное молчание, наступившее после криков и конвульсий ее долгих и болезненных родов. Ее мальчик внезапно посинел, и она была вынуждена похоронить его, даже ни разу не прижав к груди. Священник множество раз уверял ее, что во время крещения, произведенного в большой спешке, ребенок еще дышал, и поэтому не попал в чистилище… Однако она каждый день ходила молиться Богу за спасение его души.

Когда Рансана, одной из служанок которой была Форесса, позвала ее через два дня заняться ее новорожденной дочкой, та прижала ее к груди и почувствовала, какая она сладкая, какая же сладкая. Сладостной была ее розовая кожа, сладостными были волоски, едва заметные на голове идеально круглой формы, сладким было прикосновение ее маленьких пальчиков, ощупывавших грудь Форессы, сладостными были ее красивые льняные пеленки и двойное одеяльце из заячьего меха, в которое она была завернута. Два года она давала ей грудь, укачивала ее, баловала ее, любила ее. И Айменгарт, которой доставался весь этот обильный поток молока, предназначенный для несчастного сына Форессы, росла здоровой и стала большой, красивой и умной, хотя, возможно, слишком любопытной и немножко горделивой.

Как бы то ни было, Форесса не смотрела в будущее с оптимизмом. Она боялась, всегда боялась. С тех пор, как Бог забрал у нее сына, она боялась за Айменгарт, за этого ребенка, которого она любила, как будто он был плотью от ее плоти. Она боялась из-за еретических увлечений родителей девочки. Ведь они были защитниками Добрых Христиан и Добрых Христианок, как и многие другие члены их семейства и практически вся сельская знать, связанная между собой узами кровного родства, брака и веры. Она боялась, и часто по ночам ей снилось ужасное будущее, которое виделось ей еще худшим, чем прошлое.

Правда, иногда она тоже участвовала в еретических обрядах в доме своего хозяина. Это было в мирное время, когда никто даже и не думал о кровавой буре, которая обрушилась на этот край. Правдой было и то, что, не понимая всех слов и жестов Добрых Христиан, она чувствовала притягательность идеи о том, что, несмотря на внебрачное происхождение своего ребенка и множество грехов, которые она совершила и неизбежно совершит, ее душа может спастись, если она получит consolament – крещение Духом на ложе смерти. Тем не менее, она все равно посещала церковные мессы по воскресеньям и праздничным дням. Она исповедовалась и принимала причастие раз в год в приходской церкви Сен-Кантэн – как и всякий хороший католик, желающий очиститься от подозрений в ереси. Она никогда не чувствовала себя обязанной делать выбор между мессой священника в церкви и проповедями Добрых Людей в доме своего хозяина.

Затем пришли крестоносцы, которые полагали, что Добрые Христиане – это огромная опасность для христианства как такового. Чуть позже в приход прибыл новый священник. Это произошло как раз в то время, когда Форесса совершила телесный грех, зачав ребенка вне брака… После смерти ее незаконнорожденного сына священник, выслушав ее исповедь, объяснил ей, что потеря ребенка – это, конечно же, кара за грехи. С того дня она стала избегать любых контактов с Добрыми Христианами и Добрыми Христианками. Она молилась Богу так часто, как могла, и была готова сделать всё, что было в ее силах, чтобы добиться прощения.

Девочка не подозревала о том, какие черные мысли клубятся в голове ее кормилицы. Она чувствовала себя любимой и защищенной, и ни в чем не нуждалась. Ее отец, которым она восхищалась, казался ей сеньором без страха и упрека, мужественным и гордым, скалой, способной вынести любые трудности, не проявив ни малейшей слабости. Она не часто его видела, поскольку он больше занимался двумя ее братьями, управлял своими владениями и часто их объезжал.

Воспитание было уделом женщин, но Изарн тоже частенько удовлетворял любопытство Айменгарт и ее желание побольше узнать о мире, находящемся далеко от Кейе. Он терпеливо отвечал на ее многочисленные вопросы. Ее мать Рансана заботливо обучала дочь и старалась, чтобы девочка, как и ее мать, научилась читать и писать – а это умели далеко не все дочери знати. Однако Рансана, казалось, иногда углублялась в свои мысли, словно погружаясь в неосознанную печаль. Тогда ее сдержанность и суровость и даже недостаток нежности по отношению к дочери, казалось, были отражением этих чувств.

Но Айменгарт любила оставаться одна, следовать собственными путями, давать увлечь себя воображению. И воображение несло ее далеко-далеко, в неизведанные края, на север, куда неслись воды Туйре, или туда, куда ветер гнал облака – до самых вершин Пиренеев и даже дальше…

Держась за руки, Форесса и Айменгарт отправились по дороге в дом сеньора. Девочка не скрывала своего удовольствия, ступая босыми ногами по влажной земле и вороша листья на краю дороги.

Дом сеньора ничем не отличался от прочих, кроме того, что само строение было более массивным. Построенный из камня и упирающийся торцом в скалу, он состоял из двух уровней. На первом этаже, называемом сутул, с наглухо закрывающимися воротами, находилась большая кухня. Трапезы готовились в печи на двух очагах, встроенных прямо в скалу. Вторая половина первого этажа была отведена под большую залу, где обычно ели. Слуги делали здесь также мелкие хозяйственные работы, а еще в этом помещении находился большой очаг, обогревавший дом. На второй этаж, солье, вела деревянная лестница. Он был больше по площади, чем нижний этаж, из-за использования террас. Солье было разделено на три комнаты стенами и деревянными перегородками. В одной из комнат спали Изарн и Рансана, а другая принадлежала сыновьям сеньора, но когда те стали обучаться воинскому искусству, там часто ночевали Добрые Христиане и Добрые Христианки. В третьей комнате – самой маленькой – жили Айменгарт с Форессой. Там же кормилица обучала маленькую девочку одеваться и прилично себя вести.

На льняную рубаху девочки, ниспадавшую почти до пят, Форесса надела платье из красной шерсти, придерживаемое красивым кожаным поясом. Поскольку снаружи было тепло, она не прикрепила к платью съемные рукава, и руки девочки были прикрыты только рубахой. Под низ Форесса надела на ноги девочки шерстяные чулки из красной шерсти, доходящие чуть выше колена и поддерживаемые подвязками. И наконец, Айменгарт обула кожаные туфли, открытые на пальцах и застегивающиеся с помощью ремешка, продетого через застежку. В это время кормилица заботливо расчесывала ее длинные светлые волосы, и не могла удержаться от того, чтобы время от времени не гладить их.

- Какие же красивые твои волосы, какие они мягкие! А ты знаешь, сколько дам умащивает себя Бог весть какими мазями и средствами в надежде заполучить такой же цвет волос, как у тебя, такую же белую кожу, как у тебя! Какая жалость, что когда ты выйдешь замуж, то должна будешь их увязывать, укладывать, почти прятать!

Айменгарт слушала ее в пол-уха. Она прнслушивалась к тому, как ее отец вышел из дому, обсуждая с матерью, какие указания давать слугам. Вместе они пошли по дороге, а их голоса удалялись. Она нетерпеливо ждала, пока Форесса закончит проводить гребнем по ее волосам и повяжет на голову простой льняной платок.

- Твоя мать будет в кухне – этим утром она хочет научить тебя прядению шерсти.

По-видимому, Форесса не заметила ее нетерпения. Движимая любопытством к тому, что она сегодня узнает, Айменгарт нежно обняла кормилицу, а на ее губах заиграла озорная улыбка. Она спустилась вниз по лестнице, тихо открыла дверь и выскользнула на дорогу, неслышно следуя за родителями.

Первые несмелые лучи солнца предвещали прекрасный день. Они освещали охряные скалы и зеленые луга вокруг, их теплый свет, казалось, контрастировал с серьезными голосами Изарна и Рансаны. Айменгарт сомневалась, стоит ли ей прибавить шагу, но она знала, куда они направлялись. Она часто просила свою мать разрешить ей пойти с ними, но Рансана, хотя и говорила с дочерью о вере Добрых Христиан, отвечала ей, что она еще слишком маленькая. Но сегодня она увидит все собственными глазами. Она так решила с самого пробуждения. Она оставила позади небольшую скалу, снова подошла к Туйре, затем перешла каменный мост по правую руку, чтобы попасть на мельницу, принадлежащую ее отцу. Сюда деревенские жители приносили зерно. Толстые каменные стены были частично увиты плющом, который словно осьминог, вышедший из подземных глубин, запустил повсюду свои щупальца. Строение, стоящее под сенью вековых дубов и их густой листвы, полностью находилось в тени, его камни были холодными на ощупь. Но даже вскарабкавшись на стену, Айменгарт не могла услышать того, о чем говорили внутри.

К счастью, двери были закрыты неплотно. Девочка постаралась еще больше приоткрыть дверной проем, так, чтобы можно было заглянуть внутрь, различить в полумраке людей и услышать их слова.

Посредине стояли две молодые женщины, каждой было около двадцати лет. Они были одеты в черные платья. Одна из них держала книгу и читала ее на языке ок – том самом, на котором говорила Айменгарт. Вокруг них собрались Изарн и Рансана, три других женщины и мужчина. Все они были жителями Кейе. Прочитав несколько фраз, женщина в черном торжественным, но очень выразительным голосом стала комментировать текст, который читала. Когда она закончила свою речь, на несколько минут в старом здании воцарилось молчание. Затем пятеро присутствующих, в том числе Изарн и Рансана, подошли ближе к двум женщинам. По очереди они трижды простерлись перед ними, говоря:

- Добрые Христианки, просим благословления Божьего и вашего.

И каждый раз женщины, к которым обращались, отвечали:

- Будьте благословенны!

На третий раз верующие добавляли:

- И молитесь за меня Богу, чтобы Он сделал из меня Доброго Христианина и привел меня к счастливому концу.

Когда коленопреклонения закончились, все стали обниматься друг с другом, касаясь головой то левого плеча, то правого. Однако женщины и мужчины не прикасались друг к другу, а обменивались поцелуем посредством книги, которую прежде читала женщина.

Этот обмен поцелуями явственно свидетельствовал о конце церемонии, потому что Айменгарт услышала, как ее отец Изарн обращается менее торжественным, хотя и уважительным тоном к женщине, которая читала книгу:

- Скажи мне, Раймонда, какие новости ты принесла нам? Как дела у графов Тулузского и де Фуа?

- Братья Амори и Ги де Монфоры все еще осаждают – уже шесть месяцев – город Кастельнодари, отвоеванный его законными сеньорами. Но ты об этом уже знаешь. На данный момент все указывает на то, что у них нет никакого шанса преодолеть сопротивление. Наоборот, очень вероятно, что и другие сеньоры Лаурагес отвоюют обратно свои земли. Поэтому мы можем наново открыть наши дома и собираться не только подпольно. Наконец, Раймонд Роже, граф де Фуа, конечно же, не преминет отобрать Мирпуа у Леви…Возможно, наш диакон, Раймонд Мерсье, сможет опять поселиться там.

Облегчение, появившееся на лицах присутствующих, подсказало Айменгарт, что настал подходящий момент, чтобы объявиться. Она вошла, приблизилась к своей матери и наполовину спряталась за широкой юбкой ее платья, ожидая, что сейчас на нее посыплются упреки. Но ее мать с едва заметной улыбкой на губах положила ей руки на плечи и подвела к женщинам в черном:

- Итак, дочь моя, я полагаю, что пришло время познакомить тебя с нашими друзьями, Добрыми Христианами и Добрыми Христианками. Я представляю тебе Раймонду де Кук, родом из Лавеланет, что в нескольких часах ходу от нас, недалеко от Монсегюра.

Женщина с книгой повернулась к ней, погладила ее по голове, а потом взяла ее, все еще такие маленькие, ручки в свои и внимательно на нее посмотрела. Айменгарт была обеспокоена и испугана присутствием такой серьезной женщины, которую все так уважали, несмотря на ее молодой возраст. Но ее теплый взгляд тут же пробудил доверие девочки. Повернувшись к другой женщине в черном, Раймонда объяснила ей, что это ее ритуальная подруга по имени Флорс.

- Пойдемте же, угостимся в нашем доме, и вы благословите хлеб для нас.

Голос Изарна завершил первую встречу его дочери с Раймондой де Кук – встречу, которая ее потрясла, хотя она была слишком маленькой и даже не догадывалась о масштабах происходящего.

Изарн сопроводил двух женщин в жилище сеньора. Айменгарт следовала за ними на расстоянии вместе с матерью. В ее голове теснились вопросы.

- Почему ты разрешила мне войти на мельницу, хотя раньше ты мне говорила и повторяла неоднократно, что я еще слишком мала?

- Сегодня ситуация изменилась, в том числе и для двух Добрых Христианок, которых ты видела. Во всяком случае, у меня было намерение представить тебя Раймонде де Кук. Я знаю ее давно, она выросла недалеко от меня. Она еще молода, не так давно завершила свое послушничество и, путем consolament, стала монахиней Церкви Добрых Христиан. Теперь, когда наше положение улучшилось, и мы все можем вновь свободно жить в нашей вере, как и до прихода крестоносцев, она снова будет постоянно приходить в Кейе, а еще, даст Бог, когда-нибудь сможет приходить и в Мирпуа, если он, как я надеюсь, будет освобожден в ближайшем будущем. Поэтому я не только желаю, чтобы ты познакомилась с другими Добрыми Христианами и Добрыми Христианками, но, в особенности, чтобы тебя обучили нашей вере и обрядам. Хотя Раймонда проведет у нас немного времени, она обязалась постепенно рассказывать тебе об этом. Кроме того, она даже поможет тебе учиться читать и писать еще лучше, чем я, потому что она очень образованная. Ты же видела, что она может читать из Евангелий… Если когда-нибудь она решится вести оседлую жизнь в общине Добрых Христианок, то я бы хотела послать тебя туда, чтобы ты провела несколько месяцев подле них.

- Но скажи мне, мама, разве Раймонда читала Евангелия…? Я уже слышала, как священник читает Евангелие на мессе, куда меня водила Форесса. Евангелие написано на языке, которого я не понимаю.

- Ты ошибаешься, моя дорогая дочь. Священники читают Евангелия, слова Христовы, на латыни, потому только они и монахи могут понимать их и говорить верующим о том, как нужно следовать заповедям Господа Нашего. Но они неправы, когда запрещают переводить эти слова на наш язык – чтобы каждый человек, даже самый скромный, мог понять их. По этой причине те, кого называют Добрыми Христианами и Добрыми Людьми, переводят Евангелия и, как ты сама могла заметить, позволяют также и женщинам комментировать и объяснять их верующим. К тому же, мне не нравится, что кормилица водит тебя на мессу. Не следует, чтобы ты верила тому, что может сказать этот священник. Конечно, некоторые попы мирно живут с Добрыми Христианами, а кое-кто из них их даже защищает. Но Папа, который считает себя представителем Бога на земле и преемником апостола Петра – о, какие безосновательные претензии! – заявил, что наши друзья – еретики и представляют собой опасность для христианства. А что еще хуже, католики, настоящая Церковь зла, преследуют и сжигают Добрых Христиан, которые живут с нами уже много десятилетий, и никогда никому не причинили зла. Единственная их вина в том, что они проповедуют истинное Слово Христово, близки к своим верующим и живут в бедности и целомудрии в то время, как католический клир купается в роскоши и богатстве, но осуждает своих верующих за малейшую человеческую слабость.

Айменгарт было трудно следовать за пламенной мыслью своей матери, обычно столь молчаливой. Она даже не совсем понимала, кого именно Рансана называет католиками. А в своей жизни она видела только одного попа – приходского священника, к которому часто ходила Форесса. И каждый раз, когда кормилица виделась с ним и разговаривала, в ее глазах появлялись печаль и чувство вины… Наоборот, Добрые Христиане, сколько себя помнила маленькая девочка, всегда были частью жизни ее родителей, Кейе и подавляющего большинства его обитателей. Они были близкими, друзьями, родственниками жителей деревни, они были столь же неотъемлемой частью этого места, как и холодные воды Туйре, как охряные скалы, согревающие душу осенью, как южные ветра, которые начинали дуть весной среди листвы, меж холмов и лесов до самых снежных вершин Пиренеев…

Мать и дочь, каждая углубившись в свои мысли, подошли к воротам дома. Изарн и обе Добрые Христианки уже вошли туда и, судя по запахам, которые доносились из дома, уже накрывали на стол. Айменгарт потянула мать за юбку.

- Пожалуйста, объясни мне еще раз, почему вы недавно простирались перед Раймондой и Флор на мельнице?

- Этот обряд melhorament мы совершаем всякий раз, когда встречаем Доброго Христианина или Добрую Христианку. Это ритуальное приветствие, с которым мы обращаемся к ним, чтобы выразить свое уважение к Духу Святому, присутствующему в Добрых Христианах и Добрых Христианках. В то же время мы просим их благословления и заступничества, чтобы получить таинство consolament перед смертью и спасти наши души – то, что мы называем счастливым концом. Этот обряд – самый важный для нас, верующих. Посредством его мы связаны с Церковью Божьей, потому что, в отличие от Добрых Христиан, мы не даем никаких обетов.

- А поцелуй, которым вы обменялись под конец?

- Caretas, поцелуй мира, практикуется под конец всякой церемонии. Им Добрые Христиане обмениваются друг с другом и с верующими. Мужчины и женщины обмениваются им посредством книги Евангелий, чтобы не прикасаться друг к другу.

Изарн открыл дверь и с некоторым нетерпением выглянул, чтобы посмотреть, не пришли ли жена и дочь. Раймонда и Флорс уже сидели за столом. Одна из служанок поставила перед ними только что испеченный, еще дымящийся хлеб.

- Идем, трапеза готова, а Добрые Женщины благословят хлеб.

Он обнял правой рукой Айменгарт за плечи, левой Рансану за стан и проводил их к столу.

Несколькими минутами позже Форесса, которая избегала общества Добрых Христианок, но не могла не наблюдать издалека за своей воспитанницей, услышала тихий голос Раймонды, произносивший Pater – святую молитву, как ее называли еретики.

Кормилица достаточно слышала…

Патрис Тиссейр-Дюрфур

ДЕНЬГИ И СЕРЕБРО СЕНЬОРОВ

Деньги – это кровь войны. Палайрак, Куиз, Кинтийан, Мезон… Шахты и рудники в Корбьер вызывали соперничество и вражду между сеньорами Терма, аббатами Лаграсса и виконтами Каркассона еще до начала крестового похода.

                     Дорожка с хаотичными поворотами приводит нас к началу ущелья Куиз (Од). Все идут гуськом. Через двадцать метров после того, как тропка выходит из колючих кустов, мы оказываемся в узком месте, покрытом водой выше щиколотки, перед отверстием, закрытым решеткой. Канал, как пишется на карте, или Ляканаль, как пишут некоторые историки, - самый продуктивный серебряный рудник в Корбьер в эпоху Средних веков, прячет там свое богатство. Эту экскурсию проводят два человека, страстно влюбленных в данную тему – Мишель Жепецки, мэр Палайрака, и Готье Ланглуа, историк, специалист по Оливье де Терму и шахтам его сеньории. «Шахты Палайрака и его окрестностей в Средние века были предметом конфликтов между сеньорами Терма и аббатами Лаграсса, - уточняет последний. - Но в эти конфликты вмешивались еще более высокопоставленные особы, как король Франции Филипп III Смелый и король Майорки Хайме I, потому что 18 августа 1283 года они заключили в Палайраке трактат о ненападении. Из серебра этих шахт Хайме I также чеканил собственную монету – майоркский реал».

                     В наши дни Палайрак – совсем маленькая деревня, где живет сорок душ, расположенная в сердце Корбьер между Виллеруж-Терменез и Мутумет. Среди руин укрепленной деревни все еще можно увидеть остатки шлака тех времен. Некогда здесь жило двести пятьдесят человек. Трудно представить, что когда-то это был крупный центр добычи металла. «Шахты перестали эксплуатировать в середине XIX века. Это очень ориентировало местное население на ремесло, - уточняет Готье Ланглуа. – Люди, привыкшие к полям и виноградникам, иногда долбили камни мотыгой. Кузнец покупал у них найденные минералы: серебро, но также железо, свинец, сурьму и мышьяк.» Эти шахты, скорее всего, являлись предметом серьезного соперничества. Прежде всего, еще за восемьдесят лет до крестового похода, в 1128 году, бенедиктинское аббатство Святой Марии де Лаграсс, которое унаследовало шахты от Карла Ласого еще в IX веке, решило откупиться от сеньора Терма шестьюдесятью ливрами серебром и одиннадцатью унциями золотом. Они также выкупили многочисленные сеньоральные права у местных аристократических семей за чистое серебро, которое, возможно, шло из шахт. Дальнейшее исследование мы продолжили уже в шахте Ляканаль, с включенными фонарями и согнувшись, чтобы не удариться о свод, покрытый маленькими сталактитами и арагонитами. Готье Ланглуа продолжает свой рассказ: «В 1175 году сеньоры Терма и их непосредственные вассалы, рыцари де Палайрак, возобновили эксплуатацию шахт, принадлежащих аббатству. Доход был инвестирован в сооружение замков, таких как Терм, Агилар, Палайрак, Виллеруж, и укрепленных деревень для контроля над дорогами и населением. Аббаты Лаграсса за эти годы восемь раз отлучали от Церкви дом Терма». Но сеньорам Корбьер это было нипочем, поскольку они приняли религию катаров, не претендовавшую на светскую власть. Однако сеньоры Терма, которые стали победителями в военном соперничестве с Лаграссом, должны были делить прибыль, а также права на владение шахтами, со своими сюзеренами – Тренкавелями, виконтами Каркассона, Безье и Альби. Тренкавели требовали половину дохода и сеньоральные права над шахтами. В 1191 году при арбитраже Бертрана де Сайссака было заключено мировое соглашение. Виконт Тренкавель получил только четверть доходов от шахт и контроль над дорогами и подходами к рудникам. И хотя три четверти дохода были сохранены за Пьером-Оливье де Термом и его братом Раймондом, последние согласились никогда не чеканить свою монету. Это был один из редких случаев, когда подобные права не использовались. Серебро из шахт Корбьер, без сомнения, посылали в монетные дворы Каркассона, Безье и Нарбонны. Так продолжалось до прибытия крестоносцев в Корбьер в 1210 году.

                     «Хотя эти деньги, денье Тренкавеля, имели неширокое обращение, виконты Каркассона владели как минимум тремя чеканными дворами, - подчеркивает Готье Ланглуа. – Их монеты использовались по крайней мере до 1226 года, то есть до аннексии Лангедока королем. Последние каркассонские деньги – это денье чеканки Симона де Монфора между 1209 и 1218 годами. Это денье того же типа, что и предыдущие - чеканки Тренкавеля. Но с конца XII века появляется магелонское денье, контролируемое виконтами Магелона, а затем графом Тулузским. Симон де Монфор и его заместитель Ален де Руси, оккупировав Терм, в 1214 году вступили в конфликт с аббатством Лаграсс и архиепископом Нарбонны. Монфор использовал любые средства, чтобы финансировать крестовый поход. А отношения между Церковью и Оливье де Термом нормализировались только в 1255 году.» Последний в 1259 году подписал пожизненный контракт о том, что он будет делить с аббатством поровну доходы от шахт Палайрака, Куиза, Кентийана и Бассака, которые находятся между Падерном и Монгайлардом. Он даже отдал аббатству права на рубку леса для обжига минералов. В конце концов, через полтора столетия аббатство Лаграсс вернуло себе права на шахты и доверило их монахам прево, которые забирали часть производимого серебра. Таким образом, шахта Лаканаль очень ценилась.

                     У входа Мишель Жепецки замечает, что переместились дверные петли, так что двери не могут открыться, кроме как внутрь. Придется ли нам выходить через другую галерею? Через 200 метров мы уже стоим в конце тоннеля перед маленькой дверью. Галерея заканчивается здесь. За дверью находится источник Палайрака, закрытый с 1982 года. Готье Ланглуа освещает крест, выгравированный на стене. Шахта все еще хранит свои секреты. «В XVII веке Сезар д‘Аркон, посланный Кольбером для проверки шахт Лангедока, не смог проникнуть вглубь шахты из-за сильного затопления» - объясняет Готье Ланглуа. Он дошел только до ее середины. Вся эта шахта разделена на старинные сектора: Буссоль, Айгюль, Абейа… Но богатство окситанских рыцарей происходило не только отсюда. Выше Куиза находится Монтот, прозванный «Золотой горой» из-за старинных золотых рудников, которые находятся на высоте шестьсот метров. Там насчитывается как минимум семьдесят один забой добычи этого драгоценного металла. «Эти шахты очень интенсивно эксплуатировались в Средние века и даже позже. Нельзя допустить, чтобы они исчезли, - настаивает Мишель Жепецки. – У нас есть проект создать специальные туристические дорожки и тропы вокруг шахт и в самих шахтах со всеми необходимыми средствами безопасности». Сами монеты сеньоров можно увидеть в музее Пюиж в Перпиньяне, и возможно, когда-нибудь будут выставлены в Музее изящных искусств в Каркассоне.

Магелонская монетная система

                     Эта наследница монетной системы Римской империи, основанная на чеканке серебром. Это денье могло разделяться на отдельные кусочки – мэй или обол (монеты меньшего номинала, ценой в полденье). Были также и паж, стоимостью в четверть денье. В хождении были также су, соответствующие дюжине денье, и, наконец, ливр, который стоил двадцать су. На магелонском денье был изображен равносторонний крест, заключенный в круг, с треугольными прорезями справа и слева. На нем написано «RAIMVDS», аббревиатура Раймондинов. На реверсе находятся четыре кольца, окружающие центральную точку. Магелонское денье появилось после ослабления власти Каролингов, под конец XI столетия, а исчезло в начале XIV века, когда король Франции решил чеканить собственные монеты в баронстве Монпелье.

Докторская диссертация, посвященная шахтам

Шахты Корбьер изучал также Жюльен Мантенан, беарнец, который написал докторскую диссертацию по античным шахтам. Дело в том, что их эксплуатировали уже со II в. до н.э. (в тексте упоминается 121 или 118 год). Шахты Корбьер играли важную роль в развитии экономики региона XVIII и XIX веков.

Pyrenees Cathares 2011, p. 62-66