Гвендолен Ханке. Зеркало Айменгардт. Глава 12

[credentes]

 

12

Август 1240 года

            - Отец, отец, Арнот!

            Крики раздавались на опустевших улицах Гайя и разбудили деревню, спящую в послеполуденной жаре этого летнего дня.

            - Вооружайтесь! Мы, наконец, свободны!

            Айменгарт узнала этот голос. Этот глубокий бас, так похожий на тембр ее мужа, принадлежал юноше, некогда столь застенчивому.

            Дамы де Мазеролль – Айменгарт, Эрмессент и Элис – оставили свою работу и вышли за двери, моргая от слишком яркого солнечного света.

            Они были не одни. Почти все жители Гайя, встревоженные криками Пейре Лауренка, собрались на маленькой площади перед церковью, совсем рядом с домом сеньора. Когда молодой человек прибежал туда, там уже были Арнот и Пейре, сеньоры, а Гайларда Лауренка показалась из-за угла церкви, ведя маленькую Форессу перед собой.

            Пейре Лауренк был облачен в хауберк, кольчугу и закрывавший нос шлем. Он тяжело дышал, его щеки были впавшими, а черные кудри склеились от пота. Но его лицо было радостным, чего никто не видел со времени смерти его жены. Несмотря на одышку, он бежал почти до площади – так не терпелось ему принести радостную весть отцу и дяде.

            - Не заставляй нас ждать, сын мой, нам всем не терпится узнать новости, которые ты принес, ведь, увы, уже долгое время до нас долетают только дурные вести.

            - Тренкавель, виконт Каркассона, вернулся из своего изгнания и начал освобождать край от ига французской оккупации. Нужно собираться и идти присоединяться к нему, чтобы усилить его отряды.

            Пейре Лауренк говорил быстро, он глотал слова, которые были едва различимы. Мать, чтобы успокоить его, встала позади него и взяла его за руку, в то время, как отец нетерпеливо требовал  подробностей.

            - Но что конкретно случилось? Когда и с чьим участием? Расскажи мне все.

            Айменгарт тоже была охвачена желанием услышать ответы. Она смутно припоминала, что ей рассказывали по поводу Раймонда II Тренкавеля, молодого виконта Каркассона. В самом начале крестового похода, еще до рождения Айменгарт, когда прежний виконт был убит в тюрьме Симоном де Монфором, его жена Агнес де Монпелье покинула край и уехала в изгнание со своим еще совсем маленьким сыном. Во время реконкисты Южных сеньоров, после смерти Симона де Монфора и поражения крестового похода, совсем юный виконт вернулся из Каталонии и вновь временно вступил во владение своими землями до прибытия королевской армии и окончательного поражения Лангедока. С тех пор прошло уже больше десяти лет, и все эти десять лет Раймонд II провел в изгнании.

            Пейре Лауренк сделал глубокий вдох и попытался объясняться поспокойнее:

            - Как вы знаете, Тренкавель находился в изгнании в Каталонии. Но вот уже две недели, как он пересек Пиренеи через перевал Пертюз. Там, где он проходил, край восставал, сеньоры переходили на его сторону и отвоевывали земли, принадлежащие им по праву, земли, украденные у них крестоносцами. Когда он пересек Корбьеры, великий Оливье де Терм встал рядом с ним, и не он один. Братья Жерот и Бернат От де Ниорты, сеньоры земель Саулт и Лаурак, присоединились к нему, как и все братья Вилленёв, мужья ваших кузин, и многие другие рыцари и сеньоры. И по мере того, как он продвигался, его приветствовали как освободителя. Почти все замки переходили на его сторону, а его армия все росла. После того, как он пересек Корбьеры, он двинулся на север, по долине Од. Лиму и Алет открыли ему ворота. Теперь же он движется на Монреаль. Из Лаурагес он, конечно же, пойдет на Кабардес и Минервуа, чтобы, в конце концов, дойти до Каркассона. Я покинул Монсегюр, чтобы присоединиться к нему, и полагаю, что вы, ты и Арнот, сделаете то же самое. Нужно отправляться как можно быстрее!

            Пока Пейре говорил, глаза всех были устремлены на него, и маленькую площадь охватило гробовое молчание. Но когда он закончил, раздались возгласы, а некоторые люди даже запели. Юбки и волосы развевались на ветру в каком-то безумном танце.

            Пейре де Мазеролль оставался очень спокойным. Он только обнял сына, долгое время прижимал его к себе, а его лицо осветила надежда, которая, казалось, уже давно его покинула. Поэтому его решение никого не удивило.

            - Дай мне хотя бы час, сынок, чтобы мы смогли собраться, а затем мы все вместе поедем в сторону Монреаля. Если мы поспешим, то уже этим вечером присоединимся к армии виконта. Арнот, пойдем наденем наши доспехи, найдем оружие и оседлаем лошадей. Айменгарт, жди меня здесь, я хочу попрощаться с тобой перед отъездом.

            Как только он раздал все указания, то большими шагами двинулся к дому, уводя с собой брата.

            Айменгарт оставалась задумчивой. Яркие искры плясали перед ее глазами, а жару отягощали песни и ритмичные удары тамбуринов.

            - Извини, что ты сказала?

            Она даже не заметила приблизившуюся к ней Гайларду, пока ткачиха мягко не взяла ее за руку.

            - Какая счастливая весть! – повторила она тихим голосом. – Возможно, мы и в самом деле можем надеяться на то, что вскоре вновь заживем в нашей вере средь бела дня, не прячась по лесам, чтобы послушать Добрых Христиан под покровом ночи… Но я бы хотела попросить у тебя совета или помощи именно в этом вопросе. Арнода и Тробада, Добрые Христианки, которые прятались два года назад у моей дочери Азалаис, опять пришли в Гайя. Они ждут на лугу, куда я вернусь ночью, чтобы привести их в деревню и показать им, где они могут провести ночь. Но у меня уже живут две другие монахини, а мой дом – слишком маленький, чтобы принять больше людей. Моя дочь Азалаис уже не осмеливается никого приводить в свой дом, потому что ее муж, Арнот Думенк, запретил ей это делать из страха, что на нее донесут и об этом узнает Инквизиция. Поэтому я не знаю, как помочь этим бедным женщинам.

            - Отведи их к Понсу и Азалаис де Калес. До сего дня они всегда были преданными верующими. Ты можешь сказать, что делаешь это от моего имени, от имени дамы де Гайя, и что я приказываю им разместить Добрых Христианок как минимум на одну ночь. И я приду туда этим вечером, чтобы увидеться с монахинями и принести им провизию.

 

            Пейре и Арнот вернулись, как и обещали, через час, облаченные в кольчуги, латы и хауберки. Их шлемы блестели на солнце. Раймонд Айкарт, сержант Пейре, и Пейре Лауренк вели под уздцы лошадей. Их лица были напряженными, но гордыми и даже радостными. Совсем как их лошади, мужчины переминались с ноги на ногу, как будто им не терпелось отбыть.

            В то время, как Эрмессент, которая ждала Арнота рядом с Айменгарт, казалась охваченной всеобщим энтузиазмом и даже тайно желала отбытия своего мужа, супруга Пейре разрывалась между этой безумной надеждой увидеть возрождение их утраченного мира, и страхом вновь утратить этот мир – и своего мужа вместе с ним…

            Ее маленькие белые руки почти исчезли в ладонях Пейре. Не имея возможности искать утешения в его сильных объятиях, она словно погрузила свои ладони в его руки, пытаясь впитать их жизненную силу, чтобы хранить их след во времена его отсутствия, которое могло оказаться бесповоротным…

            - Не печалься, Айменгарт, перестань плакать, сегодня счастливый день. Мы уходим, чтобы освободить наш край от французского гнета и изгнать проклятых клириков и инквизиторов!

            Но следы продолжали литься из ее глаз, пока она шептала ему:

            - А ты понимаешь, что случится с тобой, с нами, с нашей страной, если у вас ничего не получится, если мы так никогда и не победим французов? Не забудь, что после последней реконкисты законных сеньоров пришел королевский поход, потому что французская корона никогда не смирится с утратой земель, завоеванных Симоном де Монфором.

            - Не беспокойся. Уже множество замков перешло на сторону Тренкавеля, на нашу сторону. Городов и местечек, где французы сопротивляются нашим отрядам, довольно мало, а с помощью многих сеньоров и рыцарей, которые присоединились к юному виконту, и все еще к нему присоединяются, мы подавим это сопротивление.

            Айменгарт больше ничего не сказала. Как бы там ни было, она достаточно хорошо знала своего мужа, чтобы понять, что он никогда не признает себя побежденным, даже если ситуация будет совершенно отчаянной, что он никогда не склонит голову перед теми, кого он ненавидит, и никогда не уронит свою честь… И если уж на то пошло, то именно за этот дух непокорности несмотря ни на что, за эту безграничную гордость, она его и любит.

            Прощание было быстрым, потому что мужчины не хотели задерживаться.

            Три женщины – Эрмессент, Айменгарт и Гайларда – остались там, неподвижные, глядя, как они удаляются. Две супруги, а также мать и любовница. Одна заливалась слезами, а другая, еще слишком юная, задумчиво стояла, не до конца понимая, что произошло, а самая старшая была спокойна, словно смирилась с тем, что ей придется отдаться на волю превратностей несчастной судьбы. Все трое держались за руки – ведь эти женские руки должны были поддерживать друг друга каждый день во время постоянного отсутствия мужей и сыновей, и они не знали, встретятся ли вновь эти руки с мужскими…

 

            Когда стемнело, Айменгарт уложила волосы под простую льняную повязку, подобно простолюдинке, и накинула плащ, несмотря на жару.

            К ее удивлению, золовка, которая не часто выходила из дому, спросила, можно ли ей сопровождать Айменгарт, узнав, что Арнода и Тробада вернулись в Гайя. Совсем юная Эрмессент, хотя она уже целый год была женой Арнота, все еще не освободилась от своей чрезвычайной застенчивости, и избегала всяких больших собраний, особенно если там присутствовали мужчины. И хотя Арнот выглядел очень любезным, даже влюбленным и увлеченным красотой супруги, Айменгарт была убеждена, что Эрмессент боится мужа. Но молодая женщина говорила мало, и никогда ничем не выдавала ей своих чувств, которые питала к Арноту, и даже природу этих чувств. Слабая и беззащитная, Эрмессент напоминала ей птенчика, слишком рано выпавшего из гнезда, и все еще не осмеливавшегося взлететь на собственных крыльях.

            Тем не менее, золовка всегда демонстрировала интерес, возникший у нее к вере Церкви Божьей, и проявляла его при всякой оказии. Конечно, она не осмеливалась ходить слушать проповеди одна, но практически всегда сопровождала Айменгарт и Эллис с удивительным рвением, а ее глаза излучали энтузиазм и почти детский восторг при встрече с Добрыми Христианами.

            Как обычно, обе женщины шли быстро и молча в темноте, их светлые волосы были скрыты под широкими капюшонами, чтобы их никто не заметил.

            Когда они пришли в маленький дом Понса де Калеса, была уже темная ночь. Одна-единственная свеча бросала скудный свет в сутуле. В ее свете едва можно было различить присутствующих людей. Она узнала Гайларду Лауренку, потом Понса де Калеса и его супругу Азалаис, и еще одну пару простолюдинов, тоже жителей Гайя.

            Обе Добрые Женщины выглядели усталыми, особенно мать Тробада, которой несомненно было уже за пятьдесят. Возраст или подпольная жизнь, бесконечные дороги и случайные укрытия очень сказались на ней. Женщины с облегчением приняли провизию, которую принесли им дамы де Гайя. Но их проповедь была короткой, они говорили почти шепотом. Айменгарт и Гайларда, которые чувствовали, что обе Добрые Женщины очень ослаблены, стали побуждать маленькое собрание совершить melhorament, чтобы монахини смогли немного отдохнуть, потому что на следующий день их ждала новая дорога. Все или почти все преклонили колени перед Добрыми Христианками, даже Понс, хотя мужчины часто стеснялись совершать этот жест перед женщинами. Этим вечером только Азалаис, хозяйка дома, которая слушала проповедь с недоверием, отказалась преклонять колени. Она была переполнена злобы против Айменгарт, хотя и не показывала этого. Эта слишком благочестивая дама де Гайя, с согласия своего слишком рьяного и горделивого клана, практически заставила ее мужа приютить этих двух монахинь… и тем самым навлекла опасность на их дом. Азалаис была верующей Добрых Христиан, как и все жители ее деревни, но она хотела защититься от всякой опасности и иметь возможность очиститься от подозрений, если ее вызовут на допрос к инквизитору.

            Но Айменгарт, которая не собиралась позволять никому идти на компромисс из страха перед Инквизицией, отбросила эту возможность:

            - А ну-ка, вставай на колени перед этими двумя женщинами! Я тебя не прошу, я приказываю. Они проделали такой путь, чтобы принести нам доброе слово и спасение нашей душе. Они бросили вызов страху, сомнениям и силам природы, и не отступили, даже в самых опасных ситуациях. И когда придут инквизиторы, то лично я вспомню, что ты была среди тех, кто слушал послание надежды Добрых Христиан и разделял хлеб, благословленный ими. Так как же ты, несчастная, можешь покидать их в тот момент, когда они более всего нуждаются в нашей поддержке?

            Однако Азалаис, словно упрямый ребенок, продолжала отказываться, мотая головой и не говоря ни слова. Тогда Айменгарт впала в гнев, схватила ее за руку, потянула за платье так, что она оказалась перед Тробадой и Арнодой, с силой поставила ее на колени и твердо держала ее, упираясь руками той в плечи до тех пор, пока Азалаис, в конце концов, не произнесла ожидаемые слова:

            - Прошу благословления Божьего и Вашего…

 

            Когда дамы де Гайя и ткачиха ушли, а муж Азааис и обе монахини спали крепким сном, женщина все сидела в сутул, неподвижная в ночной тьме. Она все еще чувствовала руки дамы Айменгарт, которые больно нажимали ей на плечи, и взгляды дамы Эрмессент и ткачихи, любовницы сеньора, которые жгли ей спину. И она сказала себе, что придет день, и они за это заплатят.