Гвендолен Ханке. Зеркало Айменгардт

[credentes]

 Я начинаю публиковать довольно интересный роман, написанный исследовательницей немецкого происхождения, но живущей во Франции - Гвендолен Ханке. Она тоже пишет романы, и этот посвящен судьбе одной из аристократок времен Инквизиции и гонений на катаризм - Эрмессент де Фанжу, в замужестве де Мазеролль.

 

Гвендолен Ханке

 

Зеркало Айменгарт

 

Пролог

 

Ноябрь 1245 года

 

Солнце уже начало склоняться к закату, уступая место зимним туманам, когда под конец этой холодной послеполуденной поры в залу ввели следующую свидетельницу. Это была еще молодая женщина, ей было около тридцати лет. Она держалась прямо и шла медленным и гордым шагом. Только светлые пряди, выбивавшиеся из-под собранных в узел волос, непокорно падали на лицо. Лишь тени под глазами и красные пятна на щеках на очень бледном лице давали понять, что эта женщина устала, пребывает в отчаянии и проделала долгий путь от Лаурагес до самого монастыря Сен-Сернен в Тулузе…

Бернар де Ко, инквизитор, который ожидал ее, стоя в полутьме с пустым и лишенным всякого выражения взглядом, не сводил с нее глаз. Рядом с ним, на лавке перед столом, сидели его нотариус и четверо каноников, составлявших трибунал. Они взирали на обвиняемую со смесью интереса и усталости. Молодая женщина еще больше замедлила шаг. Инстинктивно она поплотнее запахнула забрызганный грязью плащ и скрестила руки на животе, чтобы защитить самое драгоценное для себя – существо, о рождении которого она едва смела мечтать. Холодный взгляд инквизитора леденил все вокруг больше, чем зимний мороз, и, несмотря на тепло своих меховых одежд, она почувствовала, что ее рубаху и даже кожу пробрал холодный пот.

Когда она оказалась на расстоянии всего нескольких шагов от стоявшего неподвижно доминиканца, который казался ей огромным в своем черном колпаке, тот остановил ее жестом правой руки, все еще не промолвив ни единого слова. Никто не говорил и даже не двигался. Секунды текли медленно, очень медленно, и каждая была длиною в жизнь. Молодая женщина рассматривала скульптуры на капителях. Они, казалось, оживали под танцующим светом свечи, одновременно угрожающие и восхитительные, и все эти образы кружили у нее в голове, а кровь стыла в жилах.

Наконец, инквизитор заговорил, медленным и сосредоточенным голосом, почти монотонно. Обвиняемая, хоть и была образованной женщиной, не могла его понять, поскольку он говорил по латыни. Она различила лишь собственное имя и имена своих близких. Но она знала всё, что он скажет, и всё, что будет дальше. Инквизиция преследовала ее уже более десяти лет, и первый раз она уже давала показания перед другим трибуналом. Она также знала, что в глазах Бернарда де Ко она – рецидивистка, обращенная из ереси и вновь впавшая в нее, и что ей нечего ждать никакой жалости от этих мужчин. Затем нотариус перевел слова инквизитора на язык ок – слова, которые для нее не имели никакого смысла, хотя они повторялись каждый день неделями, месяцами, годами…

- Айменгарт, жена Пейре де Мазеролля, сеньора Гайя ля Сельва, дочь покойного Изарна де Фанжу, клянешься ли ты на четырех святых Евангелиях Божьих говорить чистую и полную правду о ереси касательно себя, равно и других, живых и мертвых?

- Я клянусь!

Бернард де Ко, все так же практически неподвижный, не проявляя ни малейших эмоций, погрузился в свой допросник, а каждую его фразу переводил нотариус.

- В какое время ты увидела еретиков в первый раз?

Айменгарт попыталась сосредоточиться – нужно было говорить – у нее не было выбора. Инквизитор слишком много знал о ней – то, что она сама признала, то, что ее близкие сказали о ней под давлением. Особенно Эрмессент, которую Бернар де Ко допрашивал в той же зале не более двух недель тому. Ее свояченица Эрмессент, ее дорогая свояченица… Она еще юная, слишком юная, почти ребенок, и такая беззащитная, сломленная страхом. Айменгарт должна говорить, но она должна любой ценой сделать так, чтобы никого не выдать и скрыть то, что она знает, где прячется ее муж, беглый фаидит, заочно осужденный за ересь…

- Это было около 25 лет тому. Я была ребенком в Кейе, на берегах Туйре, на полдороге между Мирпуа и Ларок д’Ольм, где я часто бывала на мельнице своего отца.

И тогда образы внезапно ожили в памяти Айменгарт: ее отец на смертном одре несколько месяцев тому - ее отец, человек тихий, добрый и справедливый; беззаботность ее детских игр на берегах Туйре, далекие заснеженные вершины Пиренеев под голубым небом, зеленые холмы Лаурагес и Пейре… Пейре, ее муж – этот гордый, дикий, непокорный мужчина; Пейре, ее судьба, ее смятение и любовь… И Гайларда – бледная, постаревшая до срока, словно редкий и хрупкий цветок. Но бесконечно верная… Образы теснились в ее голове, кровь начала бежать по жилам, а слезы, мучительно сдерживаемые, стали жечь глаза. Ее руки сжались на утробе, ноги подкосились, она согнулась, упала на колени, на мгновенье сделавшись похожей на Мадонну, закутанную в толстый белый плащ, затем исторгла содержимое своего желудка на холодные плиты. Каноники смотрели на нее, широко раскрыв глаза, а инквизитор издал возглас отвращения – это было первое проявление его человеческой и даже утонченной натуры.

Но эта слабость длилась всего лишь несколько мгновений. Инквизитор даже не успел еще среагировать, а Айменгарт уже овладела собой, и тихим голосом продолжила рассказ о своей жизни верующей Церкви Добрых Христиан и Добрых Христианок. Ее слова старательно переводились и записывались нотариусом, чтобы иметь возможность использовать их против многих других виновных в ереси. Так Бернар де Ко, уничтожая ее веру – и веру тех, кто разделял ее вместе с ней, сохранил историю Айменгарт для грядущих поколений…