Entendensa de Be

Пилар Хименес. Катаризм - другая христианская Церковь

2026-10-22T20:39:59Z

Пилар Хименес

Доктор исторических наук, содиректрисса международного коллектива изучения катаризма и диссидентства CIRCAED

Портрет Папы Сильвестра I, которого катары считали кем-то вроде Антихриста и ответственным за падение морали Римской Церкви.

Датой рождения феномена катаризма или катаризмов, по-видимому, можно считать середину XII ст. В ту эпоху, когда Папы поставили свою власть над всякой другой властью, считая себя наследниками апостолов, катары выработали собственную модель Церкви, с собственной иерархией и таинствами. Тогда Римская Церковь начала жестокую борьбу против своих оппонентов, которых она считала еретиками и осуждала как таковых.

Средневековые диссиденты, повсеместно известные с XIX в. под именем «катары», вовсе не были представителями какого-то возрождения древнего манихейства, пришедшего в Западную Европу через посредство различных восточных сект – последним изводом которых считали богомилов. Мнение, исходящее от католических клириков – обличавших катаров в средневековую эпоху – домысел до сих пор чрезвычайно живучий, тем более, что сами диссиденты никогда не заявляли о своем восточном происхождении.

Возможно, следует поместить время рождения феномена «катаризмов» в середину XII в. Это произошло в контексте ситуации, сложившейся после Грегорианских реформ, организованных и проводимых папством в течение целого столетия, и в качестве реакции на новый миропорядок, который папство стало навязывать христианскому обществу после означенных реформ. Воодушевленная своей победой над мирянами во время этих реформ, когда папство сражалось с Империей, новая Церковь стала воинствующей, а глава этой новой воинствующей Церкви, Папа, должен был по умолчанию возглавить весь христианский мир, распространяя свою власть на все сферы общества. Так рождалось «общество преследования», по выражению британского медиевиста Роберта Мура. Эта теократическая модель была решительно нацелена на борьбу с оппонентами и на их уничтожение. Вскоре она будет квалифицировать этих оппонентов как «еретиков». Устроители этого нового миропорядка – особенно цистерцианцы и премонстранцы – в борьбе против ереси чрезвычайно предвзято относились к ее представителям, организуя преследования всех, кто оспаривал их мнение. Они давали диссидентам различные клички в разных частях средневековой Европы: ткачи, катары, фифлы, публикане, бугры во Фландрии, Рейнских землях и в Бургундии, патарены в Италии, альбигойцы на Юге Франции. Но сами они называли себя просто добрыми мужчинами и добрыми женщинами на юге современной Франции, и христианами и христианками в Италии.

Начала критики католической Церкви со стороны этих христиан/или добрых людей прослеживаются в контексте социальных, политических, экономических, культурных и религиозных трансформаций, сотрясавших христианскую Западную Европу между Х и XIII вв., а некоторые из них прослеживаются до еще более ранних времен, таких, к примеру, как Каролингская эпоха (IХ в.) В отличие от других групп, обличаемых как еретики в предыдущие века (донатисты, затем грегорианские реформаторы), катары осуждали богатства Римской Церкви, а также развращенную мораль ее прелатов, считая, что все это приводит к тому, что они утрачивают свое священническое достоинство. Они помещали дату падения иерархии Римской Церкви в эпоху понтификата Сильвестра I (314-335), которого они сравнивали с Антихристом – и заявляли, что с того времени католическая хиротония передачи таинства через прелатов утратила свою действенность. По этой причине и до исчезновения последних адептов этого диссидентского движения на кострах Инквизиции в первые годы XIV века, добрые люди заявляли, что только они являются наследниками апостолов, и это апостольское преемство они ведут от Церкви времен раннего христианства. Таким образом, в основе критики и протеста этих диссидентов против католической иерархии лежали причины морального порядка, и потому они со своей стороны предлагали вернуться к модели Церкви апостольских времен. Однако мы все же имеем дело со средневековой христианской Церковью, о чем свидетельствует их критика католических таинств. Богословие этой Церкви несет на себе глубокий отпечаток монашеской духовности, господствовавшей в высокое Средневековье. Потому катары (от греч. Katharos «чистый») Рейнских земель, так же, как и добрые люди Юга Франции, очень негативно смотрели на этот мир, светскую власть и телесные страсти – словом, на все, что, как они считали, имеет дьявольскую природу. Как и монахи предыдущих столетий, наши диссиденты черпали свое негативное видение мира из интерпретаций некоторых пассажей Нового Завета, особенно Евангелия от Иоанна, Откровения и Посланий апостола Павла, приводимых и комментируемых лангедокским диссидентом, автором Анонимного Трактата.

Римская Церковь, представленная как «крепость веры», защищаемая церковной иерархией и осаждаемая ее врагами – еретиками и неверными (иудеями и мусульманами).

Замок Монсегюр.

Против католических таинств

В этом трактате анонимный автор защищает тезис о существовании двух миров – одного благого, а другого злого. Радикализируя свои убеждения о противостоянии этих двух миров, он утверждает, что Бог является творцом небесного мира и вечного творения, в то время как дьявол, чужое божество, которое в Писаниях зовется «богом мира сего» или «князем мира сего», является творцом видимого мира или ничто. По мнению добрых людей, дьявол (Люцифер) ответственен за первородный грех, поскольку он из гордыни пожелал сравниться с Отцом Небесным. Изгнанный Отцом, дьявол вначале создал этот мир и тела из плоти, или «одежды кожаные», о которых говорится в Книге Бытия (3:21).

Внутри этих тел дьявол поместил ангелов, падших с неба вместе с ним (Откр. 12:4). Чтобы позволить этим ангелам, которые стали душами и называемые отныне «овцами дома Израилевого», вернуться в божественное Царствие, Отец послал своего Сына Иисуса принести им Спасение посредством Святого Духа или consolamentum. Этот обряд крещения через возложение рук смывает грехи и позволяет душам вернуться в «забытое Царство». Добрые люди выработали доктрину Спасения, основанную на этом таинстве, и поставили под сомнение действенность католических таинств. Согласно стройной катарской логике, поскольку тело являлось делом рук дьявола, они отрицали воплощение Сына Божьего, так же, как и Его страсти и смерть на кресте. Точно так же они оспаривали таинство евхаристии, то есть догму о пресуществлении, а именно о превращении материальных вещей – хлеба и вина – в настоящую плоть и кровь Христову. Вместо этого добрые люди практиковали «благословление хлеба» во время каждой трапезы, в воспоминание Тайной Вечери Христа. Катары также отвергали таинство брака, считали бесполезными молитвы святым и подношения за умерших, а также культ распятия, отрицали существование Чистилища и другие способы достижения Спасения.

В начале XIII в. некоторые катарские Церкви, особенно в Италии, пережили раскол и даже соперничество по разным богословским вопросам, таким как происхождение зла, грех, свобода воли, всемогущество Божье и воплощение Сына Божьего.

Страница из Нового Завета на языке ок, экземпляр которого передавался тем, кто получал consolament.

Начала Добра и зла

Именно тогда одна из итальянских катарских Церквей, а именно Церковь Дезенцано на озере Гарда, сформулировала теологические принципы, основанные на дуализме противоположных начал – начала Добра и начала зла. Каждое из этих начал ответственно за создание двух миров – благого и невидимого, и дурного и тленного. Богословский трактат о двух началах был написан одним из докторов этой Церкви Джованни де Луджио в 1230-1240 гг. Хотя католические теологи всегда обвиняли катаров в дуализме, данный тип теологии не был у этих диссидентов изначальным, и его не разделяло большинство. В земли ок это учение проникло относительно поздно, и являлось результатом процесса рационализации христианства, развиваемого этими средневековыми диссидентами. С их точки зрения католическая Церковь была Церковью дьявола, а ее доктрина – доктриной демонов. Вдохновляясь организацией первых христианских Церквей, добрые люди, как и апостолы, практиковали крещение Христово через возложение рук, называемое на окситан consolament. Однако, в отличие от крещения апостольских времен, духовное крещение катаров символизировало вступление в монашество, когда простой верующий становился катарским монахом, то есть добрым человеком. Перед тем, как получить это крещение, будущий добрый человек (совершенный или совершенная, если использовать терминологию Инквизиции) должен был пройти период послушничества, в течение которого он или она изучали моральные предписания и правила жизни катарских монахов, вдохновленных евангельскими заповедями, и которые они должны были соблюдать (не убивать, не прелюбодействовать, не лгать, не красть, не есть мяса, яиц и молочных продуктов, практиковать посты в течение года и в течение недели, совершать определенные молитвы).

Верующие также могли принять духовное крещение перед смертью (consolament для умирающих) при условии, что они предварительно запросили это у иерархии их Церкви (пакт или convenentia). Иерархия этой Церкви (священнический чин) избиралась среди добрых людей (монашеский чин). Иерархия состояла из трех ступеней: епископы, диаконы и старшие/или игуменьи. Каждая Церковь управлялась епископом, который был автономным и независимым от других. Кроме епископов, у добрых людей не было никакой верховной власти. Диаконы были ответственны за общины добрых мужчин и добрых женщин в каждой епархии. В их обязанности входило также проведение servici (apporelhament на окситан) – ежемесячной церемонии исповеди. Общинами или «домами» добрых мужчин/женщин управляли Старшие (мужские общины) или игуменьи (женские). Эти «дома» (domi haereticorum) во времена, предшествующие крестовому походу, представляли собой ячейки местных общин. В последнюю треть XII в. диссидентская Церковь добрых людей представляла собой три епископства – Альби, Тулузы и Каркассона. Только в 1226 г. на Соборе в Пьёссе, возле Лиму, Церкви Каркассона и Тулузы создали новую Церковь – Разес; а затем в 1229 или 1232 г. Церковь добрых людей Тулузы создала Церковь Аженэ [1]. Существование двух новых епископств, возможно, явилось результатом раскола между общинами, спровоцированного последствиями крестового похода. Начало этой войны, объявленной папством в 1208 г., оказалось и началом конца этой христианской Церкви, прекрасно вписавшейся в свою эпоху.

Католические теологи, как, например, Николай Лирский (XIV ст.), всегда обвиняли катаров в дуализме.

Pyrenees Cathares, 2013, pp. 24-29

[1] Пилар Хименес является сторонницей теории о том, что в т.наз. Хартии Никиты (документе 12 в. о территориальном разделении между четырьмя Церквями Окситании) упоминается не Церковь Ажена, а Церковь долин Арана, которая находится на территории Каталонии.

comments

Рустем во второй половине ноября 2019 года. Львов, Ясиня

2026-09-19T20:56:21Z

Рустем во второй половине ноября 2019 года. Львов, Ясиня.

Мы приехали во Львов 15 ноября и обнаружили, что моя мама завела еще одну кошку, Люську. Вот такую красавицу. Рустем и Люська отнеслись друг к другу равнодушно.

Мы пошли с Бруной гулять на Высокий Замок. Она веселилась и бегала за белками. Ужасно думать, что ее больше нет с нами.

А это Рустем на фоне львовской осени

Вечерами Рустем игрался на диване с Сэром Генри или они просто сидели рядом.

А 17 ноября мы опять вернулись в Ясиня. Нельзя сказать, чтобы мы ходили в далекие походы – просто наслаждались видами знакомых гор, которые каждый день выглядели по-разному. Ноябрь в Ясиня может быть ярким, солнечным, лучи будто пронизывают воздух и небо выглядит словно море. Становится тепло, и мы даже рискуем снять куртки. Это помост возле «Сердца Карпат», которого сейчас тоже нет.

И через час прилетает туман, и облака, которые ползли где-то над рекой, создавая впечатление, что мы находимся на неимоверной высоте, резко поднимаются и все окутывает туман, через который редко проглядывает солнце. А Рустем с Эммой нашли себе по брошенной пластиковой бутылке, и грызут их

В ноябре Карпаты могут быть такими удивительными, словно природа все еще нетронута, а леса не вырубаются. Дороги ведут ввысь, и горы, открываясь постепенно взгляду, тихо синеют в небесах, а туман стоит над рекой. Эмма ластится, и снова бегает на воле, радуясь жизни.

А вот мы уже и поднялись к веселому лесу. Рустем сразу оживился, и стал искать дичь под елями.

И вот мы на горном балконе между верхним и нижним лесом. Здесь столько простора, света, неба! Ясиня виднеется далеко внизу, а горы открываются в неимоверные дали – видно не только Черногорский хребет, но и еще более дальние массивы.

А вот и настоящий дикий лес еще выше, почти непроходимый, с буреломами и еле видными тропками – те самые хорошие места, которые так нравятся собакам.

Но и из этого леса можно выйти на полонину, которая для Рустема выглядит почти как крыша мира. Жемчужные облака собираются над Черногорским хребтом, и вечер потихоньку начинает подкрадываться к горам. Тени становятся все длиннее. Близится зима.

Конечно, после таких походов Рустем спал как убитый

В погожие дни мы отправлялись гулять по рыжей траве холмов, с которых, словно со смотровых площадок можно было бесконечно наблюдать местные красоты. Эти холмы осенью выглядят, словно курганы в степи. И только колючая высокая трава напоминает о том, что это Карпаты

А когда мы делали привал, собаки то отдыхали, то резвились.

Скакать по верховым болотам над елями – любимое занятие Рустема осенью. Ведь сейчас вся живность уже спустилась с вершин, где подмораживает, и прячется в здешних лесах

А Эмма часто сидела и ждала, пока Рустем охотился. Она ждала его сигнала, такого гавканья-визга, которым он звал ее помочь догнать кого-нибудь.

Эмма отбирает у Рустема палочку, а он жалуется

Постепенно дни становились пасмурными, но и тогда отяжелевшие облака, лениво переползая через горы, открывали их вершины. А собаки весело ждали вкусняшек.

Мы идем по так называемой старой польской дороге на север. Где-то здесь, под этими жемчужными облаками, пролегает граница между Закарпатьем и Ивано-Франковской областями. Собаки смотрят в разные стороны, надеясь увидеть лису или зайца.

Вскоре трава на холмах начинает напоминать мягкий коричневый бархат, который переливами поднимается к Свидовецкому хребту, который от этого становится совсем таинственный в своем одеянии из облаков.

А другая половина бархатных хребтов незаметно переходит в увитые облаками Петрос и Говерлу

Или манит удивительными дикими долинами массива Горганы

Рустем, набегавшись, отдыхает на вершине холма

С одного холма на другой. Трава словно весной опять зазеленела, а Рустем гордо выпячивает грудь. Он стоит на вершине холма, как статуя

Закадычные друзья

В третьей декаде ноября 2019 года все стало таинственным и туманным, словно из густого воздуха сейчас покажутся сказочные чудовища.

Облака почти полностью скрывали горы, но их вершины все равно выглядывали, словно затонувшие острова в море. Было еще не слишком холодно, и мы гуляли по холмам над Ясиня.

Иногда туман становился таким густым, что ничего не было видно

Но это не мешало собакам весело играться

В последние дни осени стало ясно, холодно, и серые тучи поползли над горизонтом, иногда открывая голубое небо

Теперь настала очередь Эммы следить за дичью, а Рустем грелся на руках

На высокогорье уже выпал снег, а на холмах над Ясиней еще зеленела трава, и собаки в ней скакали

В этой бурой траве иногда можно было еще найти крокусы, как последний привет осени

Зима уже надвигалась, и Рустем это чуял

comments

Доминик Шове. Замки и сеньоры

2026-09-11T13:17:13Z

Доминик Шове

ЗАМКИ И СЕНЬОРЫ

Их звали Раймонд Тренкавель, Гийом де Пейрепертюз Раймонд де Перейль, Шабер де Барбейра, Оливьер де Терм, Пьер Катала, Пьер де Фенуйет и Бернард дю Конгост… Забытые одними, признанные другими, имена этих окситанских сеньоров XIII столетия все еще звучат, когда вы посещаете их орлиные гнезда в «стране катаров».

Пейрепертюзе

Семья Пейрепертюзе

Прозванный «Каркассоном небесным», этот двойной замок на языке тролля упоминается уже в IX в. В 1020 г. этот castrum стал фьефом графов Безалю, потом графов Барселонских в 1111 г. и, наконец, Арагона в 1162 г. Когда Педро II Арагонский вступил в войну на стороне графов Тулузских, его непосредственные вассалы, как например, Гийом де Пейрепертюзе, тоже приняли участие в этом конфликте. Гийом де Пейрепертюзе вынужден был принести оммаж Симону де Монфору в 1217 г. Но в 1224 г. он восстал, занял Пьюлоранс и также контролировал все Фенуйет. Так продолжалось до 1239 г. Регент королевства Арагонского Нуньо Санчес продал крепость в 1239 г. Она служила убежищем для рыцарей-фаидитов.

После трех дней сражений Гийом был вынужден сдать крепость Жану де Бельмонту, королевскому канцлеру, который преследовал армию Тренкавеля, скрывшуюся в Корбьерах. Это произошло 16 ноября 1240 г.

Фенуйет

Семья де Фенуйет

Замок Сен-Пьер построен на скальном выступе над ущельями Сен-Жаум напротив горы Бюгараш. Он был престолом сеньории Фенольедес, вассалов виконта Нарбоннского и графского дома Барселоны с XI в. В ту эпоху графство находилось под властью каталонско-арагонских династий. После смерти в конце XIII в. Арнода, последнего виконта по прямой линии наследования, его дочь вышла замуж за Пьера де Сайссака, ставшего благодаря этому союзу виконтом Пьером IV де Фенуйет. С 1229 по 1242 г. он участвовал во многих окситанских восстаниях. Дискридитированный из-за своей поддержки катарской ереси, он был лишен титула виконта, перешедшего графу Руссильонскому Нуньо Санчесу, и умер в 1243 г. в тамплиерской командории Мас Деу.

Пьюверт

Семья дю Конгост

Прежде чем попасть в руки семьи де Брюйер во время Альбигойского крестового похода, фьеф Кьеркорб был предметом распрей между графом Тулузским, графом де Фуа и виконтом Каркассона. Это длилось с эпохи Тысячелетия до XIII в. Семья дю Конгост зависела от Раймонда Беренгера, графа Барселонского. В середине XII в. там был построен небольшой замок с донжоном. Сюда съезжались руссильонские и провансальские трубадуры. Одно из стихотворных произведений трубадура Пейре Овернского (1149-1170) по традиции было написано в Пюй-Верд – на Зеленой Скале. В 1210 г. этот замок принадлежал Бернарду де Конгост. В ноябре 1210 г. замок был осаждаем крестоносцами в течение трех дней. Но его сеньор удалось сбежать. Он умер в Монсегюре в 1232 г. Его дочь Сайса де Конгост погибла на костре Монсегюра 16 марта 1244 года.

Монсегюр

Семья де Перейль

В 1204 году Раймонд де Перейль решил перестроить замок на вершине пог Монсегюр на высоте 1207 м. Существует предположение, что это строительство совпадает с катарским Собором в Мирпуа в 1206 г. В те времена Раймонд де Перейль владел замком в Лавеланет, и еще одним – в самой деревне Перейль, сеньоры которой принесли оммаж графу де Фуа Рожеру II около 1120 г. Его небольшие квадратные укрепления на хребте д’Ан Ба все еще видны. Этот сеньор происходим из семьи Белиссен, владетелей сеньории Мирпуа. Этот сеньор взял фамилию своей матери (матроним) Фурньеры де Перелья (Perelha), которая стала совершенной. В1205 г. Раймонд де Перейль женился на Корбе де Ланта в Рокфиксаде (которым его семья владела с 1065 г.) Раймонд де Перейль пережил 10-месячную осаду Монсегюра и костер 16 марта 1244 г. и дважды был допрошен Инквизицией – второй раз 9 мая 1244 г. в Каркассоне. Однако его жена и дочь Эксклармонда погибли на костре. Замок, который мы видим сегодня на пог Монсегюр, это французский замок, построенный семьей де Леви, с готическими сводами, бойницами для арбалетов, а в его фундаменте были использованы каменные ядра, которые прилетели туда во время осады.

Каркассон

Семья Тренкавель

Этот город с 52 башнями и двойными зубчастыми укреплениями длиеой в три километра был полностью перестроен в XIII в. королевскими властями. До того он принадлежал семье Тренкавелей. Раймонд Бернар Тренкавель, первый виконт Каркассона и муж Эрменгарды Каркассонской, смог удержать город в руках и расширить границы своего виконтства после многочисленных войн с графом Барселонским, тоже претендовавшим на эти земли. В XII в. Сите тоже был перестроен, но виконтом, во время возведения кафедрального собора Сен-Назер и palatiuma, дворца виконта.

В 1209 г. армия крестоносцев осадила город 1 августа. 15 августа виконт Тренкавель предложил себя как заложника и был брошен в тюрьму. Он умер 10 ноября 1209 г. Виконтесса и ее маленький сын Раймонд II Тренкавель бежали в графство Фуа.

Пьюлоранс

Семья Катала

Этот замок, защищающий долину реки Бульзон, в XI в. принадлежал семье де Фенуйет. В 1162 г., когда дома Барселоны и Арагона объединились, чтобы основать первое королевство, Фенуйет сделался маркой (пограничной территорией) между Арагоном и Разес, и находился в руках виконтов Каркассона. Первым известным кастелляном замка является Пьер Катала, фигурирующий в акте Гийома де Пейрепертюзе, датируемым 1217 г. Замок сопротивлялся Симону де Монфору между 1209 и 1218 гг. Многие катарские диаконы укрывались там, а после падения Монсегюра совершенные, как мужчины, так и женщины, нашли там убежище в 1245-46 гг. Сеньором замка был тогда Рожер Катала, сын Пьера, а его защиту обеспечивал Шабер де Барбейра, последний борец за окситанскую независимость.

Керибюс

Семья де Барбера

Шабер родился в замке Аларик. Он был сыном Гийома де Барбера и дамы де Каванак. В 1209 г. его замок был взят крестоносцами. Позже он сумел восстановить на него права, но в тот же год он вынужден был его оставить. Шабер находился на службе у графа Тулузского Раймонда VI и принимал участие в защите Тулузы в 1217-18 гг., а также в битве при Базьеже, выигранной окситанцами в 1219 г. Вместе с Оливьером де Терм и Раймондом II Тренкавелем он пошел на службу к королю Арагона Хайме I, и участвовал в его экспедиции по завоеванию Майорки между 1229 и 1231 г. Шабер и Оливьер де Терм пытались помочь Раймонду Тренкавелю отвоевать виконтство его отца во время восстания 1240 г. Но после того, как осада Каркассона провалилась, Шабер пошел на службу к Раймонду VII в 1242 г. В 1247 г. Шабер сделался врагом Оливьера де Терма, поскольку тот перешел на службу к французскому королю Людовику IX и стал ему служить. Кульминацией этой вражды стала осада Керибюса в мае 1255 г., продолжавшаяся пятнадцать дней. Это орлиное гнездо было театром военных действий и последней осады крестоносцами твердыни рыцарей-фаидитов. Шабер де Барбера был взят в плен и брошен в тюрьму в замке Агилар, принадлежавшему Оливьеру де Терму. Затем, после мирного договора в Корбей в 1258 г., по которому Фенуйет стало принадлежать Франции, Шабер нашел убежище в Руссильоне.

Агилар

Семья де Терм

Под конец XI в. этот холм, расположенный возле Тушана, перешел во владение семьи де Терм, вассалов виконта Каркассона. Оливьер де Терм был владельцем этих мест, пока их не отобрал французский король Людовик IX в 1246 г. В 1247 г. Оливьер де Терм покорился королю Франции, и смог получить назад свои владения в июле 1250 г. Но поскольку сеньор Корбьер был в долгах у своего французского сюзерена, то когда Оливьер составлял завещание в 1257 г., он завещал Агилар королю. Таким образом Людовик IX стал владельцем замка с 1260 г. и сделал его одним из «сыновей Каркассона», то есть одной из пяти крепостей, составлявших систему защиты новых границ, установленных в 1258 г. с королевством Арагон.

Pyrenees Cathares, 2013, pp. 8-20.

comments

Мари-Анж Лобера. Ветер ереси над Корбьер

2026-07-31T17:22:13Z

МАРИ-АНЖ ЛОБЕРА

ВЕТЕР ЕРЕСИ НАД КОРБЬЕР

Фото Жоржа Бартоли

Катары находили убежище в Корбьерах на протяжении столетия, пока последний известный нам совершенный, Гийом Белибаст, не был сожжен в 1321 г. в Вилльруж-Терменез. Но если катаризм и исчез на этой земле, то душа его осталась.

Замок Агилар, принимавший катарских рыцарей, стал после заключения трактата в Корбей в 1258 г. одним из пяти «сынов Каркассона».

Традиции все еще укоренены в этом регионе, о чем свидетельствуют эти находки, прибитые к воротам сарая в Дуияке.

Церковь в Кюбьер-сюр-Синобль – родной деревне последнего совершенного Гийома Белибаста.

Даже когда огонь крестового похода против катаризма воспламенился после призыва Папы Иннокентия III в 1208 г., регион Корбьер (департамент Од) – территория с рельефом, изрезанным горами и долинами, спусками и подъемами, жил в относительном спокойствии. Бароны, участвовавшие в крестовом походе, занятые охраной больших дорог и поддержкой связей с северными городами, не слишком-то интересовались этим краем, с их точки зрения, диким и негостеприимным, и к тому же они опасались феодальных связей, соединявших этот край с арагонской короной. И действительно, феодальное владение, или фьеф, виконта де Фенуйет, границами которого являлись гора Аларик на севере и река Од на востоке, гора Бюгараш и гора Пейрепертюзе на юго-востоке, был соединен многими вассальными связями с королем Арагона, как и замки Керибюс, Пазьйоль, Агилар и Сальватерра. Потому Корбьеры стали благодатной почвой для развития катаризма. Тем более, что этот регион управлялся могущественными сеньоральными семьями, пользовавшимися относительной автономией.

Убежище для фаидитов

Кланы сеньоров Терма и Пейрепертюза были наиболее влиятельными, но таковым был и сеньор Бернар Сесмон д’Альбедюн, сам убежденный катарский верующий, замок которого (сейчас он носит имя Бёзю) сделался настоящим убежищем для фаидитов и катаров. Именно там с 1229 по 1232 г. жил Гвиберт де Кастр.

Таким образом, многие добрые мужчины и добрые женщины нашли убежище в castra этих местных сеньоров. Другие местные сеньоры, даже если и не принадлежали к их вере, по крайней мере, не относились к ней враждебно, поскольку видели в ее представителях союзников в своей борьбе против земных интересов католической Церкви, в частности представленной бенедиктинским аббатством святой Марии д’Орбё в Лаграссе. Это аббатство стало играть важную политическую роль только во времена королевского крестового похода, когда его аббат Бенуа д’Алиньян принял сдачу Каркассона в 1226 г. Другие аббатства региона Корбьер, не столь могущественные, оставались, скорее, на периферии, не оказывая реального духовного давления на жителей. Это можно сказать об аббатстве Сен-Илер в западных Корбьерах, Сен-Поликарп или Рёнет. Что же до аббатства Алет, величественные и монументальные руины которого видят туристы, и которые больше говорят о его прошлом как епископства (XIV в.), чем романского аббатства, где в XIII в. жили монахи, то последние, оставшись верными Тренкавелю, были отлучены от Церкви и вынуждены были бежать ко двору графа де Фуа. И только цистерцианское аббатство Фонфруад представляло собой своего рода форпост католической ортодоксии. Недаром Иннокентий III выбрал двух его монахов в качестве папских легатов: братьев Рауля и Пьера де Кастельно. Позже это аббатство принимало еще одного ключевого персонажа – его аббатом был Жак Фурнье, известный инквизитор и будущий Папа Бенедикт XII.

Благодаря реестрам Инквизиции Жака Фурнье нам известно о деятельности катаров в Арке. Сегодня там сохранился замок из золотистого песчаника с потрясающей аристократической атмосферой, с башней правильной формы, полуарочными окнами и четырьмя башенками по углам.

Расположение и политическая ситуация в регионе Корбьер были благоприятны для катаров; там всегда царила мирная и спокойная атмосфера, как, например, в маленькой деревушке Мэзон.

Вид замка Керибюс с колокольни Кукуньяна.

Несмотря на девять столетий истории, этот бастион католической ортодоксии не утратил ни йоты своего могущества, отраженного в роскоши его архитектуры – его прекрасно сохранившихся церкви и клуатра XII в. Начиная с 2008 года, в ансамбле этого аббатства работает музей Гюстава Фойета – художника, который купил этот монастырь в 1908 г. Но кроме Фонфруада в сердце Корбьер не существовало настоящих католических «кадров», которые могли бы потягаться с тем, что присутствие катаров все усиливалось. А кроме того, здесь находился замок Терм – эпицентр окситанского сопротивления, а его сеньор был ярым врагом католической Церкви.

Замок Терм, сеньор которого, Раймонд де Терм, грозный боец, был ярым врагом католической Церкви. Осажденные в 1210 г., обитатели замка были побеждены… только жаждой.

(Фото): Церковь Терма построена в XII–XIII вв., затем разрушена в 1260 г., а затем отстроена ниже.

После падения Каркассона в 1209 и Минерва в 1210 г. Симон де Монфор, военный предводитель крестового похода, стал штурмовать окситанские крепости. После Монлора он осадил замок Мирамонт на склонах горы Аларик. Руины этого замка, кроме прекрасного стратегического расположения, предлагают потрясающий вид на Каркассес, Монтань Нуар и Корбьер. По-видимому, Шабер де Барбейра, окситанский лев и непревзойденный воитель, был родом из этих мест. Наконец, в августе 1210 г. Монфор был готов напасть на могущественную сеньорию Терменез.

Но Раймонд де Терм ожидал его, укрепившись в своем замке. Будучи грозным воином и непоколебимым врагом католической Церкви, сеньор Терма считался катарским верующим. В течение тридцати лет в его замке не служили мессу. Предполагается, что Бенуа де Терм, будущий катарский епископ Разес, был ни кем иным, как его братом.

Осада длилась три месяца. Несмотря на поддержку рыцарей-фаидитов, Пьера-Рожера де Кабарет и сеньора замка Дюрфор, защитников Терма взяли в плен ночью с 22 на 23 ноября, когда они пытались бежать. Раймонд, попав в плен, умер в застенках Каркассона через три месяца. Его наследники, Оливье и Бернар, долгое время были верными защитниками окситанской независимости, пока Оливье в 1241 г. не покорился королю Людовику IX после поражения восстания, поднятого Раймондом II Тренкавелем в 1240 г. Импозантный силуэт замка Терм, выстоявшего под всеми ураганными ветрами и ударами своей судьбы, до сих пор нависает над глубокими изрезанными ущельями долины реки Су. На южном фланге некоторые укрепления позволяют увидеть, где находился старинный castrum, прилегавший к крепости. Другие руины, расположенные чуть выше, представляют собой то, что некогда было концентрическими стенами, ограждающими крепость.

Конечно, кое-что в замке осталось от сооружений до крестового похода, но все же намного больше построек было возведено в результате модификаций XIII-XIV вв., когда цитадель в 1228 г. окончательно сделалась королевским владением и была включена в систему укреплений на границе с Арагоном, называемую «Пятью сыновьями Каркассона». Раскопки, которые ведутся здесь уже несколько десятилетий археологами Жаном Полем Казес и Давидом Мазо, до сих пор преподносят нам сюрпризы, связанные с удивительной историей этих мест.

Падение этого невероятного семейного клана и потеря им фьефа потрясла Корбьер. После осады отряды Монфора отправились на захват Арка, который тоже принадлежал подобной семье. Затем настал черед замка Альбедюн, который крестоносцы нашли покинутым. От этой сказочной цитадели сегодня осталась только огромная россыпь руин, расположенных на хребте, который возвышается над роскошным пейзажем. Последним был замок Кустауссы, тоже покинутый. Его современные остатки, очень величественные, тем не менее, отвечают элементам сооружений XVI в., но не старинного castruma.

Замок Пейрепертюз, вид из Руффака. Из-за внушительных размеров его называли «Каркассоном небесным».

Другие сеньоры начали переговоры об условиях сдачи. Когда приближаешься к потрясающей крепости Пейрепертюз с ее тремя сотнями метров укреплений на восьмистах метрах высоты, то невольно спрашиваешь себя: почему Гийом, местный сеньор, решил в 1217 г. признать Монфора как сюзерена, а не бороться с ним до последнего вздоха? Скорее всего, он просто обманул его, поскольку ни король, ни Нуньо Санчес, которому был передан этот замок, никогда туда даже ногой не ступали. А Гийом де Пейрепертюз втайне продолжал принимать там фаидитов. Пришельцев с Севера он воспринимал всего лишь как оккупантов и захватчиков, и только и ждал вспышки сопротивления, как, например, восстания Тренкавеля в 1240 г., в котором он участвовал. После поражения этого восстания Гийом сдал королю свой замок, ставший одним из укрепленных пунктов на защите границы.

Агилар ожидала подобная судьба. Он не играл какой-то значимой роли и не принимал беглых рыцарей. В конечном итоге все надежды сосредоточились на Керибюсе – замке, зависимом от Пейрепертюза и находящимся в 4 км от него, яростном Цербере Руссильона и Корбьер. Керибюс потрясающе выглядит на высоком отдельно стоящем скальном уступе, открытом на все четыре стороны, где силуэт замка выглядит особо величественно. Керибюс стал последним «катарским бастионом», противостоящим порядкам Церкви и короля, благодаря храбрости Шабера де Барбейра. Последний принимал в своих укреплениях катарского епископа Разес Бенуа де Терма и совершенных Раймонда из Нарбонны и Гийома де Бюгараш. Керибюс никогда не осаждали, но он был оккупирован французами после пленения Шабера. Взяв Керибюс, французы установили границу. К северо-востоку от этого «гнезда еретиков и злодеев» находится деревня Кукуньян, которая в XII в. была процветающим castrumом и где родились Пьер и Беренгер, великие защитники окситанской независимости. Эту репутацию они заслужили тем, что снабжали продовольствием беглых еретиков в castrumе Пьюлоранс и организовывали защиту Камп-сюр-Агли.

Однако все попытки сопротивления отныне были уничтожены, а катары стали гонимы. Корбьеры казались покоренными. Но в XIV в. катарская Церковь реорганизовалась. Некоторые совершенные продолжали проповедовать, идя по дорогам пастухов и устанавливая связи с верующими высокогорного Арьежа, особенно Монтайю. Благодаря реестрам епископа-инквизитора Жака Фурнье, мы находим их следы и в Арке.

В Корбьерах находится даже «официальный» символ исчезновения катаризма – замок Вилльруж-Терменез, принадлежавший архиепископу Нарбоннскому. Последний, желая продемонстрировать значимость своей власти и правосудия на территории, находящейся под его юрисдикцией, осудил на костер Гийома Белибаста, пастуха из деревни Кюбьер-сюр-Синобль. В свое время тот убил другого пастуха в 1305 г. Белибаст был сожжен в 1321 г. Он считается последним известным совершенным. Катаризм, казалось, исчез навсегда, но именно здесь, в Корбьерах, благодаря работам Деодата Роше, уроженца Арка, душа катаризма начала оживать: для вечности.

Катарам было легко прятаться в Корбьерах, как, например, в маленькой деревеньке Фелин-Терменез, вокруг которой расположено множество замков.

Мэзон.

Падерн.

Pyrenees Cathares, 2011, р. 86-93.

comments

Эмиль Летюрк. Другая страна катаров

2026-07-27T21:19:37Z

РУГАЯ СТРАНА КАТАРОВ

Менее известные, чем их соседи из департамента Од, арьежские замки, тем не менее, сыграли очень важную роль в истории катаризма. От земель Мирпуа до высокогорной долины Арьежа стоят эти крепости, тоже пережившие тяжелые времена крестового похода

Графский замок в Фуа в эпоху крестового похода имел только две башни. Эта крепость никогда не была взята крестоносцами, которые только несколько раз появлялись под ее стенами, осмеливаясь на небольшие провокации.

16 марта 1244 года более двух сотен катаров, нашедших убежище в Монсегюре, погибли в огромном костре, возведенном крестоносной армией, пришедшей взять эту укрепленную деревню. Восемь веков спустя мученичество добрых христиан сделалось символом религиозных преследований. Ежегодно около шестидесяти тысяч посетителей приходят к самому знаменитому замку в земле Ольм, построенному на месте этой деревни. Когда идешь по тропе, которая приводит на вершину пог, можно еще иногда видеть под деревьями и среди скальных выступов каменные ядра от катапульт осаждавших – мрачных свидетелей бедствий войны.

Значит, Арьеж тоже пострадал от ужасных последствий войны, разразившейся в 1209 году и призванной положить конец катарской ереси в Лангедоке? Обманчивое впечатление. За исключением Монсегюра, Вариль, районов Памье и Мирпуа, ни одна из многочисленных крепостей этой горной страны не была осаждена крестоносцами. «У нас нет никаких свидетельств, подтверждающих то, что Симон де Монфор и крестоносцы смогли проникнуть южнее Фуа, за исключением небольшой вылазки на уровне Монгальярда, - уточняет археолог Флоранс Гийот, специалистка по замкам Арьежа. – Что до Фуа, то несколько его фабургов (пригородов) были сожжены. Монфор постоянно пытался спровоцировать город своими бандитскими выходками, но он так и не смог осадить его, вопреки тому, что об этом обычно говорят». Расквартировавшись в Памье, где он зимовал, Симон де Монфор, таким образом, даже не пытался рискнуть и пройти в отвесные долины высокогорного Арьежа, удовлетворяясь лишь несколькими рейдами у границ земель графа де Фуа и предпочитая сосредоточиться на войне против графа Тулузского.

А ведь присутствие катаров в графстве Фуа и вассальных графу сеньориях было довольно значительным, вплоть до того, что к катарам принадлежала местная аристократия. Так, влиятельные семьи д’Алион (владельцы Уссона и Монтайю) и Перейль были катарскими верующими. Что же касается самого графа де Фуа, то у нас нет абсолютной уверенности в его приверженности катаризму. Однако всё говорит о том, что он благоволил к религии добрых христиан: ведь его жена Фелипа и сестра Эксклармонда приняли катарскую веру и даже были посвящены как совершенные.

Если бы Монфор решился очистить от ереси земли графа де Фуа, то, возможно, исход крестового похода был бы иным. Когда смотришь на эти узкие извилистые дороги в землях Ольм, Тараскона, Викдессус и Доннезан, то говоришь себе, что нужно быть безумцем или самоубийцей, чтобы попытаться вторгнуться в эти долины. Всякий выступ, всякий хребет, кажется, хранит следы крепости, которая на нем стояла, ведь местные сеньоры в ту эпоху контролировали малейший проход через свои земли.

Укрепленные гроты

Как только средневековый путешественник попадал в горный коридор, связывавший города Тараскон и Акс-ле-Терм, - главную ось края, который некогда назывался Сабартес, то он сразу же оказывался «под прицелом» многочисленных цитаделей, расположенных по всей длине долины. Система этих укреплений дополнялась наличием спульг – укрепленных гротов, возвышающихся на скальных выступах. Там постоянно дежурили военные гарнизоны, наблюдая за всеми передвижениями по дорогам внизу. «Стратегия графов де Фуа явно состояла в том, чтобы как можно больше милитаризировать свою территорию, - анализирует эту систему Флоранс Гийот. – В ту эпоху замок был прежде всего средством политического доминирования, а уже потом играл оборонительную роль. Замки были укреплениями власти, местами обитания ее представителей и сбора налогов. Замки становились военными объектами только во времена войн, а ведь таких войн не было в высокогорном Арьеже. Но несмотря на это, количество укрепленных замков и гротов в этом регионе для меня просто поразительно.»

Пять этих укреплений очень часто упоминаются в текстах XIII века, что позволяет думать, что они являлись местами, вокруг которых организовалась вся территория графства: Фуа, Лордат, Калямес (над Бедельяком), Монреаль-де-Сос (над Аузатом) и Монгренье (над современным Монгайлардом). «Даже если эти замки непосредственно не сталкивались с крестоносцами, все эти сеньории в начале XIII века ощущали своего рода ветер опасности, - подчеркивает Флоранс Гийот. - Поэтому они вооружались и укрепляли свои оборонительные способности. Так, в Монреаль-де-Сос мы видим следы патрульной галереи на укреплениях, датируемой именно этой эпохой.»

Ключевым историческим переломом стали события, связанные с осадой Монсегюра. Будучи последним убежищем последних катаров, земли Ольм и высокогорного Арьежа тоже стали свидетелями падения Монсегюра. К тому же, знаменитое сокровище катарской Церкви Монсегюра какое-то время находилось в замке Уссон. Мы также знаем, что некоторые катарские совершенные нашли убежище в неприступном замке Мирамонт, возвышавшемся на круглой скале над городеои Рабат-Три Сеньора. Опасаясь самого внешнего вида этого «Монсегюра № 2», борцы с ересью потребовали от сеньора Рабата срыть крепость. Подобно Мирамонту, от которого сегодня осталось лишь несколько стен метровой высоты, многие из этих бесчисленных крепостей, увы!, лишились своих укреплений. Неясные очертания их стен трудно различимы под растительностью, как, например, в Шатовердене или Рокфор-де-Каскад. А иногда они даже полностью исчезли, поглощенные урбанизацией. Ведь в эпоху Средневековья в этих краях было так много замков, что некоторые из них до наших дней не дожили. Так произошло в городе Акс-ле-Терм, где больше нет ни следа замка, находившегося некогда в центре города. Так произошло и с Лавеланет, где на месте замка теперь построен дом престарелых.

Перестроенный в небольшой дворец

И наоборот, от других замков сохранились впечатляющие руины: и здесь следует упомянуть, разумеется, не только Фуа и Монсегюр, но также и Лордат, Уссон, Рокфиксад, Миглос и Лагард. Эти замки, которые кажутся сейчас столь величественными, до крестового похода не всегда были такими. Так, замок де Фуа представлял собой только две квадратные башни, соединенные домом сеньора, который сейчас исчез. Суровая крепость Уссон была полностью перестроена в XVIII веке, превратившись в маленький дворец согласно вкусу той эпохи. А деревня-castrum Монсегюр, пережившая в XIII веке десять месяцев осады, затем была стерта с лица земли, а на ее месте был возведен современный замок. Таким образом, это величественное место мученичества катаров, которое сейчас посещают туристы, является на самом деле постройкой победителей.

Несмотря на все это, стены арьежских крепостей все еще богаты многочисленными свидетельствами Средневековья, как это показывают нам, например, раскопки в Монреаль-де-Сос, благодаря которым нам стала известна очень важная информация о повседневной жизни в замках в те времена. Вовсе не пустые, все эти стены продолжают хранить память своего удивительного маленького народца, приходящего из теней и легенд. А их единственными врагами сегодня являются лишь эрозия и забытье.

Монсегюр.

Наиболее известный из арьежских замков стал символом религиозной нетерпимости, жертвой которой стали катары. 16 марта 1244 года, после 10 месяцев осады, более двух сотен людей исчезли в пламени костра, разведенном у подножия пог. Это место сегодня носит название «Prat dels Cremats» (Поле Сожженных). Стелла в их память была возведена в 1960 г. Обществом памяти и катарских исследований.

Монреаль-де-Сос.

Возвышаясь над долинами Аузат и Викдессус, Монреаль-де-Сос в XIII веке был одной из главных крепостей графов де Фуа. Раскопки, начавшиеся в 2001 г., помогли очистить и реставрировать основания того, что некогда было огромным комплексом укрепленных стен. На этом месте установлены информационные панели. И, кроме того, с замка открывается роскошная панорама на долину реки Викдессус. Там можно обнаружить несколько странных вещей, как, например, галерея подземных гротов, где некоторые посетители ощущают мистическую ауру и даже пребывают в убеждении, что попали в знаковое место катарской эзотерики.

Рокефиксад

Во время крестового похода сеньоры Рокефиксада присоединились к вооруженной борьбе против Симона де Монфора на стороне графов де Фуа и Тулузского, вассалами которых они были. После крестового похода в деревне у подножия замка жила община катарских верующих. Тогда она называлась Лабастиде-де-Монфор, по имени своего завоевателя.

Миглос

Прекрасно видимые, несмотря на окружающие их заграждения, величественные руины этой крепости были частью могущественного оборонительного ансамбля, возведенного графами де Фуа на входе в долину Викдессус. Здесь также находится спульга.

Башня Монторгюэль

Высокие стены этой башни, высящие над Сауратом, были отреставрированы в 2008 г. В XIII веке Монторгюэль, по-видимому, был частью более важных укреплений графства.

Лордат

Гордый и массивный силуэт Лордата доминирует над городом Люзенак между Тарасконом и Акс-ле-Терм. Графы де Фуа регулярно закладывали этот замок, что дает основание думать, что Лордат представлял собой одно из их основных владений. Сегодня там иногда можно увидеть представления с хищными птицами.

Pyrenees Cathares, 2011, pp. 68-77

comments

Рустем в ноябре 2019 года. Ясиня, Яблуныця

2026-07-17T21:17:03Z

Рустем в ноябре 2019 года. Ясиня, Яблуныця

В ноябре 2019 года мы весело жили в Ясиня. Эмма и Рустем бегали по холмам, трава на которых уже превратилась в колючие желтые палочки старой соломы.

А ноябрьское солнце и тучи создавало удивительные картины

Было холодно, одиноко и таинственно. Нам нравилось

Иногда даже казалось, что мы путешествуем по другой планете

Осень хорошее время. Всякая дичь спускается с гор, и собаки очень заинтересованы

А потом мы поехали на несколько дней в Яблуныцю, село на перевале, на границе Закарпатской и Ивано-Франковской областей. Это Рустем в автобусе

Там мы сразу же пошли гулять по местным холмам и нашли вот такой поминальный крест в честь возвращения из Караганды сосланных Сталиным местных жителей

Ноябрь на Яблунецком перевале вовче не тоскливый, а очень даже красивый

На следующий день была хмурая и даже дождливая погода, и мы блуждали в смерековом лесу возле Яблуныци

Правда, гуляли мы недолго, потому что пришлось идти домой из-за дождя

А вот следующий день был уже более погожим, и мы взобрались на холм, ведущий в Буковель

По моему мнению, это лучший холм для того, чтобы гулять и любоваться Горганами

А вот уже начинается спуск в Буковель. Вышло солнце и стало очень тепло

В Буковеле еще совсем не сезон, и будущие горнолыжные спуски покрыты желтой травой

Мы долго раздумывали, стоит ли спускаться, и потом все же вернулись по хребту назад

Рустем только палочкой поигрался

Назад мы шли немножко иначе, спустились в лес.

Из леса снова вышли на хребет, и Рустем в живописной осенней листве грызет палку

И продолжает грызть ее в траве

На другой день мы опять отправились гулять по противоположному хребту, ведущему в Ворохту, и Рустем вот так позировал

Но мы не пошли к спуску на Ворохту, а решили подняться на небольшую горку над одним из хуторов

Туда вела вот такая красивая лесная дорога

А вот и вершина горки. Невысоко, но смотрится прямо как крыша мира. Уютно и величественно

А это мы добрались к спуску на Ворохту

Рустем смотрит в сторону полонины Кукул

Это была наша последняя прогулка по Яблунецкому перевалу в тот раз

Лес возле спуска на Ворохту

Солнце уже садится, а мы все еще гуляем по хребту

Трава сухая, но все еще высокая

Пока, Яблунецкий перевал!

Утром мы собираемся, а Рустем нежится на постели

А днем мы снова были в Ясиня и даже успели подняться к столику

Вот так проходили в Ясиня осенние дни

А вот так вечера

comments

Гвендолен Ханке. Зеркало Айменгардт. Эпилог

2026-06-29T20:26:42Z

Эпилог

Май 1263 года

Старик и молодая девушка скакали по зеленеющим холмам Лаурагес по направлению к Фанжу. Цвел дрок. Теплый свет весны словно пел в сердце девушки.

Они скакали по направлению к Фанжу, а их целью был Пруйль, доминиканский монастырь, расположенный у подножия деревни. Девушке было семнадцать лет, самый брачный возраст. Ее родители уже умерли, и хотя она была благородного происхождения, у нее не было ничего, кроме дома в Кейе. Ее дядя, которого все считали законным опекуном девушки, решил подарить этот дом приории Пруйля, чтобы его племянница смогла вступить в общину. Когда она пройдет период послушничества, то должна будет одеть рясу и вести жизнь в целомудрии и послушании, за стенами монастыря, до конца своих дней.

Она, Эстела, была благородного происхождения, но ее отец утратил сеньорию и все свое имущество. Она не могла припомнить, чтобы когда-то его видела. Однако ее мать так часто о нем рассказывала, что ей стало казаться, что она знает его. Арестованный и заключенный в тюрьму в год рождения единственного законного ребенка, он прожил 9 лет в очень трудных условиях Мура Инквизиции. Через несколько недель после приговора его имущество, а также приданое и вдовья доля его жены были конфискованы – это рассказала ей мать и сводный брат Пейре Лауренк. Ее мать, некогда дама де Гайя, не имела другого пристанища, кроме маленького домика ее умершей подруги, ткачихи Гайларды, и дома, которые родители оставили ей в родной деревне на берегах Туйре.

Детство Эстелы не отличалось от жизни детей простого происхождения. Мясо на их столе было редкостью, одежду она часто носила поношеную. Иногда взгляд ее матери, то светящийся некоторой меланхолией, то отражающий силу ее воли, казался дочери далеким, задумчивым. В такое время мать рассказывала ей о Ломбардии, где верующие Церкви Божьей могут еще жить свободно. Однако, каждый раз, когда ей предлагали покинуть родину, она энергично отвергала эту идею. Пока ее муж был жив, даже в тюремных застенках, она отказывалась удаляться от него…

Почти все детство Эстела и ее мать в основном провели в маленьком домике Лауренков. Но каждый раз, когда ее дядя, Арнот де Мазероль, пытался играть роль опекуна для племянницы и становился слишком навязчивым, особенно заставляя последнюю ходить с ним к мессе, ее мать обращалась в бегство, и они поселялись на несколько месяцев в их доме в Кейе. Жизнь в этой деревне, спрятанной среди зелени, вдали от больших дорог, была мирной. Маленькая девочка гуляла по берегам Туйре, слушала журчание воды, сопровождаемое шумом листвы, и играла среди стен заброшенной мельницы. Несмотря на нелегкие обстоятельства детства, Эстела имела веселый темперамент и оптимистический характер, совершенно не ведая о заботах и черных мыслях, которые иногда навещали ее мать.

Ее сводный брат, Пейре Лауренк, когда они были в Гайя, жил с ними под одной крышей и был Эстеле как отец. Девочка не очень хорошо понимала, что на самом деле связывает ее мать и сына ее мужа, которые были практически одного возраста. Их очень многое объединяло – одна вера, те же обязательства. Будучи еще маленькой, Эстела видела, что черные глаза Пейре каждый раз затуманивались, когда его взгляд падал на Айменгарт, и она видела, как ее мать смотрит на своего пасынка так, как если бы в его лице она видела память о ком-то другом, воспоминание о ее любви…

Через три года после ее рождения – она едва это помнила – умер Раймонд VII, последний граф Тулузский. Как и предвидел французский король, Альфонс де Пуатье – зять Раймонда VII и брат короля – сделался графом Тулузским. Многочисленны были южные сеньоры, которые принесли ему клятву верности – по крайней мере, те, кто не утратил своего имущества после крестового похода и расследований Инквизиции. Арнот де Мазероль, разумеется, сделал то же самое. Несмотря на деятельность брата, самого известного среди непокорных рыцарей, Арнот сумел сохранить свою сеньорию. Эстела никогда не понимала, почему ее дядя остался невредимым в это трудное время, хотя он тоже был верующим преследуемой Церкви, как и вся семья Мазеролей. Ее мать, питавшая неприкрытую ненависть к деверю, отказывалась что-либо рассказывать ей на эту тему и даже произносить его имя.

После того, как Альфонс де Пуатье сделался графом Тулузским, ее дядя настаивал на том, чтобы сделать из Эстелы хорошую католичку – или, по крайней мере, произвести такое впечатление на окружающих… Но мать твердо отказывала ему в том, чтобы ее дочь даже переступила порог церкви.

Церкви Божьей, Церкви Добрых Христиан, конечно, здесь уже практически не существовало – Инквизиция почти завершила свою ужасную миссию. Редкими были монахи, которые с трудом выживали в подполье, и они никогда не добирались до Эстелы. Но несмотря на то, что дочь никогда не встречала никого из них, не слушала их проповедей и не участвовала в их обрядах, Айменгарт тайно воспитала ее в своей вере и сделала все, чтобы та резко отвергла католическую веру – веру тех, кто преследует и, в полном противоречии с посланием Евангелий, собирает богатства…

Айменгарт воспитала ее в вере Добрых Христиан, религии своих предков. Однако она постоянно предупреждала дочь об опасности, которая может угрожать, если ее когда-либо заподозрят в ереси. Они чувствовали, что за ними постоянно наблюдают жители Гайя, которые заметят малейшую оплошность, сделанную бывшей дамой деревни и дочерью лишенного имущества узника. Незадолго до своей смерти мать застала Эстелу за тем, что та выливала свинец в воду, чтобы узнать будущее, как делала Азалаис, ее сводная сестра, врачевательница, как и ее мать. Айменгарт страшно разгневалась, что с ней редко случалось, и заставила дочь пообещать, что впредь она никогда не будет делать ничего подобного, что может вызвать донос и обвинения в колдовстве и привести ее к вызову перед трибуналом Инквизиции.

Несмотря на отвращение, которое Айменгарт питала к своему, она нежно любила маленького Арнота. Каждый раз, когда сеньор Гайя отсутствовал, Эрмессент, его жена, красоту которой не пощадили годы и побои мужа, приводила сына в дом Лауренков или приглашала Айменгарт с дочерью в дом сеньора, где когда-то жил отец Эстелы. Маленький Арнот, на три года старше своей кузины, все эти годы оставался самым верным товарищем ее игр. Но даже когда его отец был дома, оба ребенка тайно встречались в огромном лесу Гайя.

Больше никаких детей не родилось от брака Арнота и Эрмессент. Эстела слыхала, как злые языки в деревне рассказывали, что Эрмессент родила сына ночью в лесу, как волчица, которая рожает своих детенышей одна, в глуши. Муж нашел ее вместе с ее золовкой почти голых, словно диких язычниц, и с тех пор он не желал разделять ложе с женой, хотя в ту пору она была еще молода и красива…

Но маленький Арнот, которому Эстела все это рассказывала, не обращал на это внимания. Гордый, как все Мазероли, его предки – за исключением своего отца – он был высоким и обладал мощной статью. Только легкие светлые кудри напоминали о нежном лице его матери. А вот Эстела, наоборот, хотя тоже была высокой, унаследовала густую черную шевелюру отца, которая так утонченно контрастировала с ее голубыми глазами – голубыми, как говорила ее мать, словно весеннее небо над заснеженными вершинами Пиренеев…

Черные кудри Эстелы плясали вокруг ее лица. Ее мать умерла несколько месяцев назад, и вот по решению ее дяди она уже на пути вступления в доминиканскую общину.

Арнот, деспотичный и злобный старикашка, постоянно приглядывал за ней по дороге, явственно не доверяя дочери золовки, которая так часто ему противостояла. Но Эстела больше не боялась дяди. Не обращая ни малейшего внимания на его подозрительные взгляды, она пела во все горло, она пела песни, которые мать напевала ей в детстве, песни весны, любви и куртуазии. Арнот попрекал ее, приказывал остановиться. Но она только смеялась и встряхивала кудрями, развевающимися в свежем весеннем ветерке.

Эстела с интересом смотрела на деревню Фанжу, которая уже начала виднеться на холме. Кроме Гайя и Кейе, маленьких невзрачных деревень, она ничего другого не видела…

И вдруг позади них раздался цокот копыт. Всадник скакал быстрее их – старый Арнот не мог опередить его ни на шаг. Быстро приблизившись, мужчина остановился рядом с ними. Одетый и вооруженный как рыцарь, он выглядел еще молодым, ему было не более тридцати лет. Он был почти того же роста, что и Арнот, его волосы были каштановыми, постриженными на уровне подбородка, с модной челкой на лбу. Его глаза смотрели весело и решительно. Его кожа была загорелой, лицо покрыто веснушками, что придавало ему юный и беззаботный вид.

Как только его лошадь остановилась, он резко выхватил поводья из рук Арнота, заставив его лошадь тоже остановиться. Арнот попытался придать своему голосу властный и храбрый тон, но страх явственно читался на его лице:

- По какому праву ты останавливаешь мою лошадь? Отпусти поводья, мы спешим!

Рыцарь иронически усмехнулся. Все еще удерживая одной рукой лошадь Арнота, второй он медленно вытащил меч.

- Вы спешите? А вот я не уверен… Возможно, сейчас вы уже никуда не поедете.

Арнот тоже попытался вытащить свой меч, но движения молодого человека были более быстрыми. Меч Арнота упал на землю. Его голос задрожал:

– Но кто ты? Чего ты от меня хочешь? У меня нет ничего такого, что бы ты мог забрать…

- И в этом отношении, дражайший сеньор де Гайя, я не был бы так уверен… Говорят, ты владеешь многими богатствами… А теперь перестань защищаться, старик. Со мной в качестве противника ты просто смешок. Вот посмотри, даже твоя племянница хохочет над твоими отчаянными попытками!

Арнот обернулся к Эстеле, которая оставалась позади. Он увидел, как улыбка озарила лицо девушки. Старика охватила паника. Он громко вскрикнул скрипучим голосом.

- Скажи мне, кто ты такой и чего ты от меня хочешь!

- Да, скажи ему, Бек, - вмешалась Эстела, - я хочу, чтоб он знал…

- Я – Бек де Роквилль, сын покойного Гийома Понса и Айселины, умершей Доброй Христианкой в Ломбардском изгнании. Я – племянник братьев Эстольта, Пейре Гийома, иначе Треземиноса, и Бека де Роквилля – ты же помнишь их, Арнот? – сеньоров Монжискарда. Нет, наверное, ты не вспомнишь. Ты, конечно же, забыл, что они были самой верной опорой нашей Церкви, и что они скакали по дорогам с твоим братом Пейре, и даже с тобой, на службе у Добрых Христиан. Говорят, что я на них похож… А вот насчет того, чего я хочу…

Он схватил руки сеньора де Гайя, чтобы тот не мог двигаться, и завел их за спину.

- Я хочу твою племянницу, красавицу Эстелу. Я хочу спасти ее от той ужасной судьбы, которую ты ей уготовил, и которую она не выбирала и не соглашалась на нее. Возможно, она еще никогда не слышала проповеди Доброго Христианина. Возможно, ты крестил ее силой и водил к мессе. Однако, уверяю тебя, она наша, и в ее крови кипит гордость и честь ее отца… А я спасу ее от затвора Пруйля и увезу прямо в Ломбардию, к верующим Церкви Божьей.

Арнот попытался освободить руки, которые Бек держал только одной своей рукой. Но у него не было никаких шансов против молодого рыцаря.

- Что мне сделать твоему дяде, моя прекрасная звезда? – спросил Бек, обращаясь к молодой женщине.

- Оставь ему жизнь. Только заберем у него лошадь, чтобы он не мог следовать за нами или слишком быстро кого-либо предупредить. Мы же не убийцы, и к тому же, мы – родственники.

- Ты права, Эстела. Хотя твой дядя – всего лишь старый отвратительный предатель…

Бек сильно пнул Арнота под колени, так, что тот упал на землю, застонав от боли и не в силах подняться.

Молодой рыцарь вскочил на коня и приблизился к Эстеле. Он взял молодую девушку за руку и немного застенчиво обнял ее. Затем, бросив последний взгляд на сеньора Гайя, они ускакали галопом, уводя с собой лошадь Арнота.

Миновав Фанжу, они последовали дорогой, по которой никогда не ездили ни Эстела, ни ее мать Айменгарт, дорогой, которая вела к Каркассону, к Средиземному морю, к Ломбардии, к свободе.

Эстела тайком сунула руку в котомку, чтобы удостовериться, там ли Библия ее отца. Ее пальцы нащупали маленький предмет из холодного металла. Она сжала его в ладони, почти до боли - это маленькое красивое зеркало, которое мать дала ей на смертном одре…

Последний раз она обернулась к заснеженным вершинам Пиренеев под прекрасным голубым весенним небом.

comments

Гвендолен Ханке. Зеркало Айменгардт. Глава 23

2026-06-23T20:07:34Z

Июль 1246 года

Младенец, девочка, зашевелился в колыбели. Она проснулась от полуденного сна. Еще до того, как ребенок начал плакать от голода, мать склонилась над его кроваткой. Маленькие круглые и розовые ручки хватали воздух, большие голубые глаза неосмысленно глядели, черные и уже густые волосы, обрамлявшие лицо, намокли от жары, царившей на холмах Лаурагес.

- Эстела, звездочка моя, надеюсь, ты хорошо спала? Идем, попьешь молочка, а то тебя, наверное, мучает жажда, бедная моя девочка.

Айменгарт вынула ребенка из колыбели, села на ложе, которое делила с Гайлардой, спустила тесемки рубахи, чтобы дать дочери грудь. Обычно дамы из аристократии доверяли детей кормилицам. Но она не хотела отдавать своего ребенка в руки другой женщины, ребенка, которого она ждала пятнадцать лет, единственную связь, остававшуюся у нее с Пейре. К тому же, возможно, она бы и не нашла кормилицу. На ней были желтые кресты, а ее репутация в деревне ухудшилась с того времени, как она покинула жилище сеньора и поселилась у ткачихи, в одном из самых скромных домов Гайя.

Почуяв запах материнского молока, девочка, крупненькая для своего возраста и здоровенькая, зашевелилась. Она подняла ручки, рот стал искать грудь матери. Айменгарт немного поправила ее, и вот уже Эстела кушала. Ее головка под густыми волосами, которые уже стали кучерявиться, была теплой, она сопела. Айменгарт нежно погладила ее красивую кругленькую головку, пухленькие ручки, которые сжимали ее грудь.

Дочь родилась месяц назад, и теперь Айменгарт уже не могла вообразить жизни без нее.

С той ночи, которую Айменгарт провела с Пейре в Плень, она не имела никаких вестей от него. Она бы так хотела рассказать ему об этом чуде, которое случилось в ее жизни, об этой новой надежде. Но она даже не знала, находится ли еще Пейре в Лангедоке. Прошло уже десять месяцев со времени их встречи. Возможно, он уже уехал по дороге изгнания – и она об этом никогда не узнает. Хотя женщина не испытывала ничего, кроме ненависти к своему деверю, она была вынуждена дважды во время своей беременности возвращаться в дом Мазеролей и вновь умолять Арнота открыть ей, где находится Пейре или хотя бы дать ему знать, что она ожидает ребенка. Ответ каждый раз был одним и тем же: ради безопасности Пейре, его жены и ребенка, следует соблюдать осторожность, и никаких связей не должно существовать между ней и ее мужем.

Через неделю после рождения Эстелы – когда Айменгарт только-только пришла в себя после тяжелых родов – она вернулась поговорить с Арнотом, в надежде, что вид новорожденной, с теми же черными волосами, как у Мазеролей, смягчит его сердце, и что он, наконец, поймет, что отец его племянницы имеет право знать о приходе в мир его первого законнорожденного ребенка. Но Арнот остался каменным, и никак на это не отреагировал. Более того, под предлогом, что он действует в интересах семьи сеньоров и заботится об их защите, он силой забрал у нее маленькую Эстелу и унес ее к священнику Гайя, чтобы крестить. Несмотря на страх, который охватывал ее всякий раз, когда она переступала порог церкви, Айменгарт вынуждена была последовать за ним и в бессильной злобе наблюдать за этим католическим таинством, которое не стоит ничего. Арнот выступил перед кюре как законный представитель девочки, отец которой, исчезнувший давно, уже, по его словам, умер. Он дал ей имя Домерга, в честь святого Доминика, основателя Пруйля.

Выйдя из церкви, Айменгарт вырвала Эстелу из рук дяди и вытерла ее лоб от святой воды. Она знала, что отныне больше никогда не заговорит с деверем.

Эстела, утолив первый голод, стала задремывать, головка сделалась тяжелой и упала на тело матери. Айменгарт поднялась, чтобы положить ее в люльку. Ребенок засыпал. Его сомкнутые глаза приоткрылись на несколько секунд из-за шума у дверей внизу. Кто-то пришел. Но в последние годы посетители в этом доме были весьма редкими. Айменгарт прислушалась к голосам внизу. Ей показалось, что она различает густой бас Пейре Лауренка, поразительно похожий на голос его отца. Ничего удивительного, что Пейре пришел повидаться с матерью. Ведь беспокойство овладевало им все больше – по мере того, как здоровье Гайларды ухудшалось, а ее статус монахини, который держали в тайне, становился все более опасным. Айменгарт не различала слов разговора, но в голосе Пейре Лауренка сегодня звучала тревога, почти паника, в то время, как голоса его матери почти не было слышно, а Азалаис не произносила ни слова.

Они спорили несколько минут в сутул, а потом она услышала, как Пейре поднимается по лестнице, спеша и прыгая через две ступеньки. Хотя обычно Гайларда и Азалаис не позволяли ни одному мужчине подниматься наверх, когда Айменгарт была занята ребенком. Из этого она поняла, что случилось нечто ужасное, искаженное лицо пасынка подтвердило самые худшие ее подозрения. Она положила спящего ребенка на ложе подле себя и поднялась, словно во сне. Она забыла запахнуть рубаху, но Пейре, кажется, даже не заметил, что его мачеха полуголая с распущенными волосами, потому что его глаза ослепли от слез.

- Мой муж… он умер? – слова еле вырывались у нее из горла.

- Нет, он жив… он еще жив. Но Инквизиция, солдаты Инквизиции, арестовали его. Они арестовали его вчера и отвели в Мур Тулузы…

- Нет! – Айменгарт взвыла как раненное животное.

Она бросилась к Пейре Лауренку, схватила его за одежду и стала трясти.

- Нет, нет, нет! Я ведь родила ему дочь, посмотри. Мы должны были уехать в Ломбардию, жить в мире… наконец, вместе…

Ребенок проснулся и тоже начал плакать. Айменгарт бросилась на ложе подле него. Она кричала. Все ее тело бросало из стороны в сторону. Она рвала на себе волосы целыми клочьями.

Пейре бросился к ней, прижал к себе, чтобы не дать ей причинить себе вред, чтобы ее потрясенные тело и душа успокоились.

- Как это случилось? – прошептала она, прижимаясь к его груди.

- Из-за предательства… Это единственная причина. Если бы не это, они никогда не смогли бы обнаружить его.

- А скажи мне, кто мог сделать столь ужасную вещь? – спросила она, обескураженная тем, что уже знает ответ.

- Я должен почитать его, но не могу после того, что он сделал – мой господин… мой дядя.

- Арнот, я знала, с самого начала! О, почему Пейре никогда не хотел мне верить?

- Мой отец всегда был осторожен с того времени, как пустился в бегство. Но какой мужчина, скажи мне, какой мужчина поверит, что собственный брат способен его предать?

- Ты абсолютно уверен, Пейре? Откуда ты знаешь?

- Несколько недель назад я пошел увидеться с Арнотом, чтобы узнать новости о своем отце. Он меня так плохо принял, что я стал задумываться о том, не следует ли мне проследить за ним и за тем, что он делает, чтобы понять, не замыслил ли он какое-то зло. И вот вчера я последовал за ним в лес де ля Сельве так, чтобы он меня не видел, и застал его за переговорами с посланниками и солдатами Инквизиции. За предательство они обещали ему, что он сохранит права на сеньорию, а Инквизиция не будет его беспокоить. К несчастью, я не знал места, где прятался мой отец, не мог предупредить его об этой отвратительной сделке… Этот пес Арнот хорошо подготовился к своему предательству. Всё, что я мог сделать, так это следовать за солдатами, надеясь, что мне выпадет случай вмешаться. Из леса Сельве они достигли долины Виксьежа, потом поехали на запад и на высоте Плень повернули на юг, в лес Белен. Видишь, в конце концов, мой отец был недалеко от нас. Покинув Плень прошлой осенью, он вернулся обратно.

- Продолжай, Пейре, что произошло дальше? Разве он не попытался бежать или защищаться?

- О да, конечно, иначе это не был бы мой отец! К несчастью, они легко нашли его и застали одного. Товарища Маури с ним не было. Он был вооружен и, скорее всего, дрался с ними. Но их было пятеро. Я ехал за ними на расстоянии. Когда я подобрался слишком близко, чтобы видеть, что происходит, отец был уже ранен и в кандалах. Они провели с ним ночь в Плень. Я слышал, как они говорили, что идут в трибунал Бернарда де Ко, и должны привести его в Тулузу. Я бродил вокруг дома, где они спали, целую ночь, но не выискал возможности освободить его или даже уговорить кого-нибудь мне помочь. Тогда я решил этим утром вернуться в Гайя. Пойти и рассказать вам – это единственное, что пришло мне в голову.

- Ты хорошо сделал, Пейре, - ответила Айменгарт, все еще находясь в его объятиях, - я предпочитаю знать… И я хочу знать все, до самого конца…

- Что ты хочешь этим сказать? – пасынок отпустил ее, бросив озабоченный взгляд на маленькую Эстелу, которая глядела на него большими голубыми глазами.

- Я думаю, ты прекрасно меня понял… Мы пойдем в Тулузу, ты, я и моя дочь. Я хочу знать приговор Пейре. Я практически уверена, что он уже никогда не выйдет из тюрьмы, но нужно, чтобы я точно знала его судьбу. Я не могу провести остаток моих дней, не зная, что с ним случилось.

- Айменгарт, послушай меня, я могу пойти один и рассказать тебе всё, я надеюсь, ты мне доверяешь…

Она прервала его, поправила одежду, высвободилась из его объятий:

- Не будем больше говорить. Я так решила. Не говори мне, что я не смогу путешествовать с дочкой месячного возраста. Пейре – мой муж, и им останется, что бы ни произошло. Эстела – наш единственный ребенок. Если есть хоть один шанс, сколь ничтожным бы он ни был, что мы сможем еще увидеться, хотя бы пересечься взглядами, я не могу его упустить. Ведь я потеряю самого дорогого мне человека в этом мире. Что может быть хуже?

- Но мы должны тогда спешить, ты знаешь об этом? Они прибудут в Тулузу с моим отцом не позднее завтрашнего вечера, а нам нужно минимум два дня, чтобы добраться туда.

- И даже больше. Ведь я должна регулярно останавливаться, чтобы кормить Эстелу…

- У тебя еще есть лошади?

- Нет… Однако сеньория у Пейре еще не конфискована, и я все еще дама де Гайя! Я не пойду второй раз в Тулузу пешком. Этой ночью ты выберешь лучших лошадей Арнота… Ты пойдешь их искать под утро, я скажу тебе, где их найти. И как только их возьмешь, мы отправимся. Я буду готова с дочкой.

Эстела была спеленута и привязана к груди Айменгарт, и на следующий день они галопом отправились в Тулузу. Ноги лошадей топтали сухую землю. Когда они спустились с холмов Лаурагес, жара низины обжигала им горло. Айменгарт, которая была обязана часто пить, чтобы не пропало молоко, тем не менее, почти не останавливалась, галопируя на спине лучшей кобылы своего деверя, она отказывалась останавливаться, разве что для того, чтобы покормить дочь. Хотя Эстеле было очень жарко быть привязанной к матери под палящим солнцем, но успокоенная биением сердца Айменгарт и убаюканная движениями лошади, она не просыпалась почти все путешествие.

Первую ночь они провели под открытым небом. К счастью, летние грозы обошли их стороной, и никто не промок. Однако Пейре Лауренк не дремал. Ему казалось, что опасность подстерегает их отовсюду. К тому же, кто бы еще оберегал покой Айменгарт и Эстелы, этой маленькой звездочки, его сестры, которая своими маленькими розовыми пухлыми ручками уже похитила его сердце…

К вечеру второго дня путешествия они прибыли в Монжискар, деревню, совладельцами которой были Роквилли. Айменгарт когда-то знала их, это было так давно, что эта встреча казалась ей почти нереальной. Двадцать лет назад, в день ее первой встречи с Пейре в Фанжу, трое братьев – Эстольд, Пейре Гийом и Бек – были вместе с ним. В первые годы ее брака она постоянно принимала в Гайя со своим мужем этих трех зеленоглазых и усыпанных веснушками братьев, родственные связи между которыми были так очевидны. Их вовлечение в судьбу преследуемой Церкви было не меньшим, что и у Пейре. Айменгарт не знала об их судьбе после прибытия Инквизиции, но, скорее всего, они тоже заплатили за это высокую цену… Она даже не была уверена, что найдет их в Монжискаре. Но она не знала никого другого в этом близком к Тулузе регионе, и была уверена в том, что в память их приятельства они не выдворят ее за порог…

Две женщины за пятьдесят, одетые в старые заштопанные одежды, недоверчиво открыли ей двери. Айменгарт никогда не видела их – она знала только мужчин из этой семьи. Но когда она назвала свое имя и имя своего мужа, лица просветлели, и дамы впустили ее, быстро закрывая за ней двери. Простой суп из сухого гороха стоял в очаге – очевидно, Роквилли больше не имели средств, чтобы есть мясо, как делала некогда знать.

Девочка двенадцати-четырнадцати лет пряла шерсть в глубине сутул. Когда она увидела младенца, которого Айменгарт вынула из-под плаща, то взяла его на руки и с удовольствием стала баюкать.

- Это Азалаис, моя единственная дочь, - представила девочку одна из женщин. – А я – Айселина, вдова Гийома Понса, четвертого брата. Мою золовку, - указала она на другую даму с желтыми крестами на одежде, - зовут Жирода, она жена Эстольта.

Пока Азалаис занималась Эстелой, дамы предложили гостям разделить их скудный ужин. Пейре ел молча. Айменгарт рассказывала им о причине своего путешествия. Когда они узнали об аресте Пейре, то печально покачали головами. В их взглядах читалась скорбь.

- Я боюсь, что у твоего мужа больше нет надежды, - сказала ей Жирода. – Может быть, вы спрашиваете себя, почему ни один мужчина не разделяет нашу трапезу, и почему мы живем в такой бедности…

Айменгарт склонила голову…

- Всё это, в том числе и упадок нашей семьи - это дело рук Инквизиции, особенно Бернарда де Ко, того же инквизитора, который теперь допрашивает твоего мужа. Бек и Гийом Понс умерли от болезни еще до того, как доминиканцы начали свои ужасные расследования и набросили сеть страха на все население. Мой муж Эстольт, как и мой деверь Пейре Гийом, называемый также Трезиминас, ты ведь знала их обоих – были осуждены Бернардом де Ко на вечное заточение несколько месяцев назад. Согласно приговору, их имущество было конфисковано. Все мои четверо детей отвернулись от нашей веры – три дочери вышли замуж, а сын удалился от родного дома. Дети же Айселины, наоборот, остались верными преследуемой Церкви. Еще слишком юные, они только недавно достигли возраста, позволяющего им свидетельствовать перед Инквизицией. Однако двоих из моих трех племянников вызывали на допрос. Бертран, старший, живший в собственном доме со своей женой Индией и двумя сыновьями, был осужден на четыре года тюрьмы, а Бек, которому едва исполнилось четырнадцать лет, гниет в Муре тот же срок. На имущество обоих наложен секвестр, и сейчас наша сеньория почти вся потеряна… Как ты видишь, я тоже подверглась допросу Бернарда де Ко – от крестов не ушел никто… И я вижу, что тебя постигла та же участь.

Пока ее тетя рассказывала, юная Азалаис, оба брата которой были в тюрьме, молча стала плакать. Она отдала младенца Айменгарт и положила голову на плечо матери.

- Осужденные на вечное заточение больше не выходят. У Бернарда де Ко практически не бывает случаев милосердия, - продолжала Айселина, - а такие люди, как мои девери и твой муж, вряд ли могут на это надеяться… Но нам, оставшимся на свободе и не желающим покинуть свою веру, остается только дорога изгнания, чтобы жить свободно…

- Я знаю, - прошептала Айменгарт, - Пейре хотел уехать со мной в Ломбардию…

- Ты всё еще можешь это сделать, несмотря на арест своего мужа, - продолжала Айселина. – Я уверена, что лучше знать, что твоя семья живет свободно, что твоя дочь растет в мире. Что касается меня, то я пытаюсь собрать достаточную сумму денег, чтобы отправиться туда. У меня есть контакты с проводником. Скоро я оставлю эти края, если возможно, то с моей дочерью. Я слышала, что в Ломбардии женщины, принявшие обеты, могут еще жить в общинах, как это было здесь двадцать или тридцать лет тому. И я хочу сделаться послушницей и принять consolament…

– Ты, конечно, права, - ответила Айменгарт. Но она подумала, что ситуация Айселины несравнима с ее положением. В отличие от дамы де Роквилль, она не была еще вдовой…

Роквилли, некогда сеньоры Монжискарда и Монгайларда, были бедными. Они жили и питались как крестьяне… Но в отличие от других семей верующих в Добрых Христиан, они смогли, по крайней мере, сохранить свой дом. И их жилище своими размерами свидетельствовало о процветании этой семьи до крестового похода. Дом состоял из многих комнат, и дамы легко нашли место, чтобы удобно разместить Айменгарт и ее маленькую дочь. Пейре Лауренк предпочел спать на полу на нижнем этаже.

Когда Айменгарт на следующее утро спустилась в сутул, неся провизию, привезенную из Гайя, чтобы разделить ее с Роквиллями во время утренней трапезы, Пейре Лауренк уже собрался уезжать.

- Не беспокойся, я тебя не оставляю. Я просто хочу приехать сегодня в Тулузу один. На лошади я смогу добраться до вечера. Ты должна отдохнуть, и твоя дочь тоже. Кроме того, я уже был в Тулузе, а Инквизиция еще обо мне не знает. Сначала я попытаюсь найти людей, которые знают моего отца, чтобы выяснить, как там его процесс. А еще я должен найти ночлег. Тебе не следует блуждать по этому большому городу с Эстелой, не зная, где вы будете ночевать. Если возможно, я вернусь этим же вечером. Но обещаю тебе, что в любом случае приеду не позже, чем завтра. А потом мы поедем в Тулузу вместе. Как бы там ни было, приговор произнесут не так быстро – я знаю своего отца, он сначала будет отказываться признаться…

Айменгарт знала, что он прав и, несмотря на нетерпение, вынуждена была согласиться.

Она провела день в доме Роквиллей. Поскольку она ела и спала у них, а им едва хватало на пропитание, то она помогала им, чем могла. Юная Азалаис не отходила от нее. Айменгарт пряла рядом с ней, и рассказывала ей о другой Азалаис, молодой ткачихе, врачевательнице и Доброй Женщине, одаренной тем же даром, что и ее мать Гайларда. Старая ткачиха, узнав страшную новость, вновь слегла, страдая от той же болезни, которая терзала ее, когда Айменгарт уехала в Тулузу. Но на этот раз обвиняемый в ереси, которого она боялась потерять, ее бывший любовник, единственный человек, которого она любила, не мог вернуться живым и здоровым…

Когда зашло солнце, Пейре Лауренк не вернулся. Вместе с дамами де Роквилль Айменгарт пошла спать. Усталость унесла ее в неспокойный сон. Он был наполнен лицами – жестокими, бесстрастными и безжалостными. Вновь и вновь текла кровь. Она шла через море крови. Ее рука поднялась, чтобы убить солдата, чтобы вонзить ему нож в грудь, чтобы спасти своего мужа, спасти Пейре, который пытался бежать. В тот момент, когда нож был готов пронзить живую плоть, глаза солдата открылись. Его рука поднялась резким и точным движением. Отблеск июльского солнца на мече ослепил ее. Оружие отрубило ей руку, она стала бессильной. Хотя она не чувствовала боли, все ее тело заливала кровь. Она видела Пейре. Ноги больше не могли нести его. Он упал, и солдат набросился на него. Кровь заструилась из огромной раны от меча, который рассек его лицо, лицо старика, лицо умирающего…

На улице раздался стук лошадиных копыт, пробудив Айменгарт от ее кровавого кошмара. Она поднялась и надела плащ прямо на рубаху. Ее маленькая дочь мирно спала. С еще распущенными волосами Айменгарт спустилась по лестнице и зажгла свечу на нижнем этаже.

Как только Пейре Лауренк переступил порог, она бросилась к нему:

- Что тебе удалось узнать?

- Мой отец в Тулузе, в тюрьме Инквизиции. Так как я и предполагал, его привели в трибунал сегодня, но он не желает говорить им все. Я нашел кое-кого, кто присутствовал на его допросе, и он мне об этом рассказал. Отец не отрицает очевидного, но он отказывается открывать то, что еще неизвестно Бернарду де Ко, а также отрицает то, что он настоящий верующий Добрых Христиан. Чтобы защитить себя, он заявил, что никогда не верил в то, что облатка не является телом Христовым, и что душа после смерти может воплотиться в другое тело… Думаю, не стоит говорить, что Бернард де Ко не был удовлетворен этим допросом. Он посадил моего отца в место, которое они называют тесным Муром, где тот провел ночь в кандалах, в одиночном застенке… К счастью, сейчас лето, потому что в зимнее время ему бы грозила смерть среди стен и холодных камней, когда приходится спать на полу, без ложа и даже покрывала. Завтра его вновь поставят перед инквизиторами, и если он не заговорит, его вновь вернут в тесный Мур…

- Нужно, чтобы он заговорил… Во время моего первого допроса перед Братом Феррером в Лиму именно он уговорил меня не упрямиться…

- Я считаю, что он полагает лучшим умереть в бою… - пробормотал Пейре, не отвечая на размышления Айменгарт, - ведь предать Церковь, за выживание которой он боролся всю жизнь, никогда больше не увидеть неба своего Лаурагес свободным человеком – это для него хуже смерти… И я его понимаю. Ты должна вернуться в постель. Я снял домик в Тулузе, недалеко от Сен-Сернен, где допрашивают моего отца. Он малюсенький, но мы пробудем там всего несколько дней. Если желаешь, мы можем отправиться завтра, поэтому следует использовать остаток ночи, чтобы отдохнуть…

На следующий день Айменгарт тепло попрощалась с дамами де Роквилль перед тем, как привязать младенца к себе и спрятать его под плащ, готовясь к трудной дороге. Она уезжала с сожалением – Жерода и Айселина, несмотря на собственное несчастье, встретили ее очень тепло и без колебаний помогли ей и разделили с ней то немногое, что имели… Однако она с облегчением выбросила их образ из головы – это горестное напоминание на жизнь, ожидающую ее саму, жизнь без мужа и в бедности…

Город Тулуза, с его движением, огромным количеством народа, жарой, напугал Айменгарт еще больше, чем в прошлый раз. Зажатая среди узких улиц, среди всего этого шума, поселившись в мрачном, дурно пахнущем и тесном домике, она скучала за зелеными одинокими холмами Лаурагес, прозрачным воздухом Пиренеев возле Кейе. А на улице люди смотрели на нее, с желтыми крестами, как на прокаженную, грязную, неприкасаемую. По крайней мере, в Гайя, несмотря на все, что могли о ней говорить, она всегда оставалась женой сеньора, знатной дамой. К тому же в Тулузе, как и в других крупных городах Лангедока, вера Добрых Христиан никогда не была так распространена, как в деревнях Лаурагес…

Когда они поселились в этом маленьком домике, Айменгарт его не покидала, а вот Пейре Лауренк бродил по всей Тулузе от восхода до захода солнца. Она не знала, каким образом он добывал ей еду, в которой она нуждалась, и особенно, как он находил информацию, которую она с таким отчаянием ждала.

Оказалось, что в день их прибытия Пейре де Мазероль, после ночи, проведенной в кандалах, вновь предстал перед Бернардом де Ко давать показания – а воспоминания о лицах инквизиторов, о запахе страха в зале, куда приводили обвиняемых, о прилежании нотариусов, которые переводили вопросы и старательно записывали ответы – все эти воспоминания были еще живы в памяти Айменгарт. Она словно вновь видела, как блюет под ноги Бернарда де Ко, и представляла себе, как гордость ее Пейре, который, как он говорил, никогда не склонял голову перед инквизитором, вызывает гнев и злобу последнего. И вот Пейре Лауренк пришел с новостями о том, что второй допрос его отца удовлетворил Бернарда де Ко не больше, чем первый. Пейре вновь отправили в тесный Мур, где он очень мало спал и почти ничего не ел.

В течение четырех дней Айменгарт оставалась без новостей. Ее пасынок не мог узнать, что трибунал собирается делать с Пейре. Она так и не оставляла дом, поскольку для нее было невыносимо встречаться с толпой и лицами, которые, как ей казалось, были преисполнены презрения. И она оставалась там, в этом грязном и зловонном доме, вперив взгляд в стену, прижимая к себе дочь и ничего не делая. Только плач Эстелы время от времени вырывал ее из забытья.

Вечером четвертого дня, в субботу, Пейре вернулся усталый, весь в пыли, но с облегчением от того, что хоть что-то узнал.

Ночь еще не наступила, вечера были длинными. Но внутри дома все было погружено в полумрак. Айменгарт сидела неподвижно, почти всегда в одной и той же позе.

Она не подняла головы, когда вошел Пейре Лауренк. Ее губы шевелились, бормоча едва слышные слова в ухо дочери:

- Эстела, моя маленькая звездочка, помоги своему отцу. Ты защитила меня от этого дьявола Бернарда де Ко. Ты должна достучаться до сердца своего отца. Если он решит больше ничего не говорить, его признают нераскаявшимся, а нераскаявшихся они сжигают. Я уже видела, как сжигают наших монахов, тех, кого они называют еретиками, сотнями, на огромном костре, и я увижу, как сжигают мою семью, моих близких… Когда я была маленькой девочкой, я уже хорошо не помню, но кто-то мне это уже говорил. Да, кто-то говорил мне, что они сожгут нас всех…

Пейре не мог видеть ее в таком состоянии, почти утратившую разум от скорби и страха за своего мужа.

Он встал перед ней на колени, схватил ее за плечи, встряхнул и заставил посмотреть себе прямо в глаза.

- Перестань, Айменгарт! Никто не сказал, что твой муж должен умереть на костре. Наоборот, сегодня я узнал, что уже два дня его вновь допрашивают. После двух ночей, проведенных в одиночных застенках, изможденный и уставший, он начал говорить, практически все, что знал. Его показания были длинными и очень подробными… В связи с этим меня, без сомнения, тоже вызовут на допрос, ведь он должен был упомянуть обо мне… Однако его жизнь спасена…

- Спасибо, Пейре, - она тяжело упала без сил ему на руки, обняла его и держалась за него так, словно он был последней соломинкой, за которую она могла ухватиться.

- Завтра, в воскресенье, Бернард де Ко провозгласит приговоры в монастыре Сен-Сернен. Ты знаешь процедуру, ты уже через это проходила. Сермон будет публичным, и Пейре будет там. Мы должны туда пойти.

- Нет, Пейре, я не могу, это выше моих сил. Я хочу покинуть этот город, уведи меня в Гайя!

- Нет, Айменгарт, на этот раз я не послушаюсь твоих приказаний. Ты ведь знаешь, завтрашнее сермон – это последний шанс для тебя увидеться с мужем, хотя бы издалека. Если ты этого не сделаешь, то будешь жалеть всю жизнь. Я этого не допущу, я приведу тебя туда, по доброй воле или силой.

- Я хочу спать, Пейре, дай мне отдохнуть…

Она поднялась, шатаясь. Прямо с ребенком на руках, Пейре поднял ее как маленькую слабую птичку, донес до ложа, снял с нее только башмаки, чепец и пояс и укрыл покрывалом. Сидя возле ложа, он продолжал держать ее слегка горячечную руку. Через несколько минут она уснула глубоким сном. Но Пейре, держа ее руку в своей, несколько часов наблюдал, как она спит с маленькой девочкой на руках.

Пейре де Мазероль не поднял головы, когда Бернард де Ко читал его приговор. Список его преступлений был длинным, его ожидало вечное заточение. Все его имущество должно было быть конфисковано.

У монастыря Сен-Сернен в это утро жарким летним воскресеньем собралась толпа. Люди шептались, волновались. Кто-то злобно гримасничал, у кого-то на глаза наворачивались слезы. На одних лицах читался ужас, даже паника, на других - любопытство, интерес к человеческому несчастью.

Эта толпа поглотила Айменгарт. Она несла Эстелу, привязанную к животу и спрятанную под плащом, который, несмотря на удушающую жару, она не сбрасывала. К счастью, ребенок спокойно спал, убаюканный биением материнского сердца.

Пейре Лауренк не покидал ложа Айменгарт всю ночь. На заре он тоже уснул, сидя на лавке возле нее, когда она спокойно спала. После этой долгой целительной ночи она чувствовала достаточно сил, чтобы бросить вызов толпе и этим неприязненным взглядам – под непоколебимой защитой пасынка. И в самом деле, Пейре Лауренк не оставлял ее ни на секунду. Своими сильными руками он ограждал ее от всех, кто хотел бы толкнуть или прижать Айменгарт или, не зная того, коснуться ее маленькой дочери.

И вот теперь они были здесь, возле Пейре де Мазероля, которому Бернард де Ко оглашал его печальную судьбу. Но Пейре их не видел. Их скрывала толпа, на которую он даже не смотрел. Его взгляд был пустым, а изможденное тело выглядело лишенным всякой воли. Словно окаменевший и безжизненный, он стоял среди других узников, скованных между собой за руки. Его щеки ввалились от голода, а лицо пересекали свежие шрамы.

Сермон закончился, все приговоры были произнесены. Толпа, утолив жажду сенсаций, потекла к выходу, унося с собой и Айменгарт. Но Айменгарт еще не желала уходить. Пейре не увели, и пока она оставалась в его поле зрения, она питала надежду на его последний взгляд. Она оставалась в этом клуатре, превращенном в место страха… Она сопротивлялась движению толпы, становясь препятствием на пути других. С помощью Пейре Лауренка она смогла проложить себе дорогу и скрылась за колонной, где толпа больше на нее не давила.

Клуатр постепенно опустел. Звуки удалились. Здесь же почти никого не оставалось, когда вышел Бернард де Ко со своим эскортом. Солдаты следовали за ним, забирая узников с собой. Пейре так и не поднял головы. Его шаги, когда его тянули за веревку, связывающую его с товарищами по несчастью, были машинальными. Узники приблизились к колонне, за которой пряталась Айменгарт и ее пасынок. Ни тот, ни другая не осмеливались позвать Пейре, чтобы он, наконец, взглянул на них.

Под плащом Айменгарт Эстела стала двигать своими крохотными ручками. Настало время ее кормить… Айменгарт тихо погладила головку дочери под одеждой, чтобы успокоить, и дала ей пососать свой палец, чтобы та не плакала. Но малышка возмущалась. Под энергичными ударами ее ножек накидка распахнулась. Крик негодования и голода раздался среди колонн…

Пейре удивленно поднял голову и посмотрел в сторону, откуда донесся неожиданный звук. И его глаза увидели жену, сына… и дочь. Внезапно он всё понял. Айменгарт увидела это в его взгляде, и слегка кивнула головой, чтобы ответить на его молчаливый вопрос. Мрачное лицо Пейре на секунду словно бы осветилось, но потом солдаты толкнули его вперед, и он скрылся из поля зрения жены. Он ушел, чтобы никогда больше не увидеть дневного света. Но того краткого мига, когда их взгляды пересеклись, было довольно, чтобы она различила все еще живое пламя в его черных глазах…

Они покинули Тулузу в тот же день. Они скакали, словно за ними гнался дьявол, они бежали от пыльной жары этого города, от этой тесной толпы. Только одна мысль билась в голове Айменгарт – вернуться в Гайя, к мирной жизни рядом с Гайлардой, забыть монастырь Сен-Сернен и гримасы его скульптур, которые радовались ее несчастью. Она знала, что у нее уже почти не осталось времени жить со своей подругой. Гайларда очень ослабела, с того времени, как ее ранили, состояние ее здоровья было неважным. И она уже перешла порог пятидесяти лет…

Они скакали до полуночи, делали только короткие остановки, чтобы Айменгарт могла накормить дочь. После трех или четырех часов сна на сухой траве они отправились дальше. Заря еще не занялась.

Холмы Гайя, деревни Мазеролей, совладельцем которой Пейре уже не был, показались перед ними к вечеру. Айменгарт опасалась встретиться со своим деверем Арнотом. Ее отвращение и ненависть к нему были столь же сильны, как и жажда мести. Но ее руки были связаны. В Гайя она была отныне только женщиной без мужа и имущества. Однако она не могла больше смотреть на Арнота без того, чтобы не пожелать ему жестокой смерти…

Вот уже почти год она не ночевала в доме сеньора. Однако этим вечером – в тот самый момент, когда она не имела больше права ступать ногой в жилище сеньора, ее охватило странное желание появиться там. Пейре Лауренк не хотел ее сопровождать. Его ненависть была настолько сильной, что он боялся, как бы не сделать чего-то непоправимого… Он пошел к своей матери, оставив Айменгарт с дочерью одних. Она в темноте отправилась к дому напротив церкви.

Когда Айменгарт открыла двери, наверху заплакал ребенок. Эрмессент, разбуженная сыном, услышала шум и спустилась в сутул. Под глазами ее были отеки, а синяки на руках многое говорили о настроении Арнота. Эрмессент молча обняла золовку и племянницу, не задавая никаких вопросов. К сожалению, ответ был слишком очевиден…

- Арнота нет дома, ты можешь остаться и переночевать здесь.

- Спасибо, Эрмессент.

Айменгарт поднялась в комнату, которая некогда была их супружеской спальней, и в которой ничего не изменилось с той последней ночи, которую она провела здесь с Пейре, ночи перед приговорами в Лаураке…

Здесь еще было множество вещей Пейре, вещей, которые Арнот вскоре непременно захочет присвоить. Она рассматривала их, одну за другой – старую одежду, амуницию, оружие. При свете свечи она обнаружила книгу, Библию на языке ок, которая, несомненно, была спрятана здесь для Доброго Христианина. Перед тем, как лечь на ложе, холодное из-за отсутствия Пейре, она поставила все на место, положив в котомку лишь книгу, чтобы унести с собой.

Когда они ели утренний суп - только маленький Арнот с детской беззаботностью что-то без умолку болтал – в жилище сеньора пришла Азалаис, дочь Гайларды Лауренки.

- Меня прислал мой брат Пейре – он не хотел сюда идти, чтобы не встречать Арнота.

– Я в любом случае собиралась идти к вам, он знает. Зачем тебе было приходить сюда?

- Потому что есть кое-что, что ты должна знать. Моя мать… моя мать мертва.

На какую-то секунду Айменгарт почувствовала, что ее охватила чернота. Но дочь на ее руках крепко сжимала маленькой ладошкой один из ее пальцев, и она пришла в себя.

- Как это случилось? Нас не было всего лишь несколько дней…

- Когда она узнала об аресте моего отца, ее сразила неизвестная болезнь. Но я считаю, что это всего лишь ее скорбь. Она не вставала с постели с того времени, и вот уже три дня, как посреди ночи она умерла. Во сне она произнесла твое имя… и имя Пейре.

- Ее уже похоронили?

- Да, но не на кладбище Гайя. Священник, уж не знаю, из-за каких сплетен, узнал, что она была Доброй Христианкой, и запретил хоронить ее в освященной земле. Тогда с помощью своего бывшего мужа я унесла ее в лес Гайя, мы вырыли там яму и похоронили ее. Что же касается меня, то у меня нет иного выбора, кроме как вернуться в мир, к той жизни, которая у меня была до consolament. Я не смогу найти новую ритуальную подругу… Арнот Думенк согласился принять меня и жить со мной – но при условии, что я воссоединюсь с католической Церковью!

- О, Азалаис! – Айменгарт взяла за руку молодую женщину с печально опущенным взглядом, - если бы только я смогла тебе помочь, но я уже не жена сеньора, не дама де Гайя… а без моего Пейре и твоей матери я даже не знаю, какую жизнь буду вести. Значит, я больше не останусь в Гайя. Дом сеньора для меня закрыт, а дом Гайларды опустел.

- Нет, Айменгарт, уверяю тебя, - ответила Азалаис, - брат останется в доме моей матери и, поверь мне, его двери всегда будут для тебя открыты…

- У меня есть еще дом в Кейе, моей родной деревне, - сказала Айменгарт, а ее мысли улетели далеко, во времена до ее брака. Родители оставили ей дом, чтобы она могла вернуться в Кейе, и при необходимости жить там до конца своих дней. В Кейе, да, она поедет в Кейе.

Еще до того, как Азалаис сообщила своему брату об отбытии Айменгарт, та уже оседлала коня и поскакала по направлению к Пиренеям, сунув в котомку зеркало матери и Библию Пейре.

Ее сердце начало успокаиваться лишь когда неизменно величественные вершины Пиренеев не показались на горизонте, вершины, которые, как ей казалось после костра Монсегюра, она уже больше никогда не увидит.

На кладбище Сен-Кантен кого-то хоронили. Людей собралось мало. Только три человека слушали священника, и то без особого интереса. Заинтригованная Айменгарт остановилась и спросила старика, которого встретила на дороге, кого это хоронят.

- Не заботьтесь об этом, - сухо ответил тот. – Это всего лишь старая сумасшедшая, которая уж пару десятков лет жила здесь, не произнеся ни одного разумного слова. Она постоянно приставала к нашему кюре, говоря только о еретиках, кострах и огне… Наверное, она сама была старой еретичкой!

Айменгарт вздрогнула. Она бросила последний взгляд на кладбище и продолжила путь.

На каменном мосту, пересекавшем Туйре, она остановила лошадь и спешилась. Долго она смотрела на перекаты Туйре и слушала журчание воды. Перед тем, как добраться до дома, чтобы провести там ночь – а, возможно, и остаток своих лет – она прошлась до самой мельницы, ныне заброшенной. Ее руки ощупали стены из холодного камня и словно холодные, но иллюзорные крючки вцепились в ее пальцы. Внезапно вместе с маленькой девочкой, все еще притороченной к животу, она упала на колени. Ее ладони погрузились в слегка влажную землю. Она взяла в руки эту землю, свою землю, дотронулась до нее, вдохнула. И в этот момент она вспомнила, кем была та старуха, похороненная сегодня на кладбище Сен-Кантен…

comments

Гвендолен Ханке. Зеркало Айменгардт. Глава 22

2026-06-10T20:44:29Z

Ноябрь 1245 года

Дорога была длинной, самой длинной из тех, по которым Айменгарт когда-либо ходила. Даже быстрым шагом, идя с утра до вечера и делая не очень много привалов, нужно было минимум два дня, чтобы вернуться из Тулузы в Гайя. А в Тулузу, этот огромный город, куда ни одна из золовок прежде не ступала ногой, они явились не по своей воле. Они пришли туда, вызванные инквизиторами Бернаром де Ко и Жаном де Сен-Пьер. Из всех их предшественников никто, как они, так тщательно не прочесывал Лаурагес. Ни одна деревня, ни один житель не ускользнули от их следствия.

Это обширное расследование в Лауагес длилось уже много месяцев. Поэтому Айменгарт не была удивлена, получив второй раз вызов в суд. Эрмессент, естественно, это тоже не обошло стороной. Ее вызвали свидетельствовать в суде еще до допроса золовки. Время – середина ноября – не слишком-то подходило для путешествия, как и положение Айменгарт. Но она никому не говорила об этих ужасных приступах тошноты, которые терзали ее с утра до вечера. Даже дорогая Гайларда ничего об этом не знала. Айменгарт предприняла это трудное путешествие, не жалуясь, окрыленная чудом, которое произошло той ночью под красной луной в Плень, и особенно об обстоятельствах, породивших его. В тридцать лет она вновь была беременна – часть Пейре была в ней, и эта часть была жива. Конечно, еще даже не кончился первый триместр беременности, и она не знала, насколько велик риск выкидыша. Однако эта беременность дала ей новую надежду. Она любила воображать их будущую жизнь в Ломбардии – Пейре, она и ребенок, родившийся от их любви. С нетерпением она ожидала вестей от мужа, надеясь, что они скоро отправятся в изгнание, и она сможет присоединиться к нему до родов. Она считала, что с новорожденным дорога окажется слишком трудной.

Арнот Думенк, бывший муж Азалаис, дочери Пейре и Гайларды, тоже вызванный свидетельствовать в суд, сопровождал дам из Гайя в Тулузу и был с ними на обратной дороге. Как и две золовки, он мог уйти свободно, однако, как и у многих других, его одежда была отмечена желтыми крестами.

Бернард де Ко допросил Эрмессент первой. Она сказала все, в чем уже призналась перед братом Феррером в Лиму. Теперь она была спокойнее, чем тогда, и четко придерживалась всего, о чем они заранее условились с Айменгарт. Их встречи с теми, кого Инквизиция называла еретиками, были не слишком частыми после их отречения – просто потому, что Добрые Христиане, проходящие через Гайя, стали большой редкостью после падения Монсегюра. Проповеди или consolament умирающих совершались теперь в очень узком кругу, а это значит, что слишком маленькому количеству свидетелей было известно об их словах и жестах. А про Гайларду Лауренку, единственную Добрую Женщину, которую Айменгарт и Эрмессент регулярно навещали, не было известно, что она сделалась монахиней. В отличие от их первого вызова, у них был шанс отрицать то, что они вновь впали в ересь, и они твердо решили придерживаться всего, о чем договорились.

Эрмессент, испуганная и застенчивая, казалась столь слабой, и она сумела убедить Бернара де Ко, что не нарушила своего отречения. Айменгарт во время дачи показаний перед трибуналом не могла поговорить с Эрмессент, и не была уверена в том, что ее золовка придерживается своих обещаний. Но несмотря на свои подозрения, она держалась той же версии. Однако кто-то должен был на них донести. Она не могла отрицать двух своих встреч с Добрыми Христианами сразу же после своего отречения, но настаивала на том, что речь идет о случайных встречах, и что она не впадала в ересь. Инквизиторы также постоянно проверяли, знает ли она, где находится Пейре. Тут она просто все отрицала. Она уверяла, что уже несколько лет ее муж не выказывал ни малейших признаков жизни, и она часто думала, жив ли он еще…

Против всякого ожидания, Бернард де Ко поверил. У Айменгарт создалось впечатление, что он испытывает к ней настоящее отвращение и желает побыстрее покончить с ее допросом – а запах ее блевотины довершил остальное…

После пешего пути в Тулузу, после «поединка» с инквизиторами, обе дамы де Мазероль были очень усталыми и ослабленными - Эрмессент по своей природе, а Айменгарт из-за беременности. Они шли медленно. Их возвращение длилось три дня, и не встретив ни одного дома, который хотел бы открыть им двери на ночь, они вынуждены были спать под открытым небом, несмотря на то, что уже была почти зима. Завернувшись в свои плащи и покрывала, укрывшись в лесу, они прижимались друг к другу, чтобы согреться, подле огня, который Арнот Думенк разжигал для них.

Эти две ночи, проведенные под звездами в течение всего пути, с каждым дающимся с трудом шагом Айменгарт думала об этом ребенке – о ребенке Пейре, которого она носила во чреве. Она не сомневалась – этот ребенок, еще столь незаметный, что никто не мог догадаться о его существовании, спас ее от жизни в тюрьме до конца дней, что часто ожидало таких рецидивисток, как она… Ведь через несколько дней после их допроса, прямо перед тем, как они ушли из Тулузы, Бернард де Ко своим приговором, торжественно произнесенным в монастыре Сен-Сернен, осудил огромное количество обвиняемых на вечное заточение, или как минимум на десять или пятнадцать лет тюрьмы. Редкими были люди, которые смогли уйти свободно.

Вечером, когда они вернулись в Гайя, первые хлопья снега начали покрывать голые деревья. Деревня встретила их мрачно и молчаливо. Арнот Думенк довел их до дома сеньора и сразу же ушел. Когда он скрылся среди клочьев тумана, плывущих по улицам Гайя, Айменгарт с радостью обняла золовку:

- А теперь быстрей иди к своему мальчику и скажи ему, что ты вернулась свободной! Я не зайду вместе с тобой в дом, я должна пойти к Гайларде, я уверена, что она очень переживает обо мне. Она уже видела, как многие ее близкие ушли, вызванные Инквизицией, и больше не вернулись…

- Но Айменгарт, ты так устала с дороги, я вижу это по твоему лицу. Твоя одежда покрыта грязью, и уже ночь на дворе. Пойдем, отдохнешь в своем доме, ты скажешь ей завтра.

- Нет, я хочу пойти сейчас, мне нужно ее видеть…

В маленьком доме Гайларды только Азалаис, падчерица Айменгарт, еще не спала. Форесса, младшая дочь, рожденная от любви Гайларды и Пейре, недавно покинула дом, чтобы выйти замуж в соседней деревне, а оба сына Пейре Лауренка, одиннадцати и двенадцати лет, жили сейчас в доме отца – если не сопровождали его в пути.

Азалаис еще работала на ткацком станке, но вот Гайларда, как это ни удивительно, не была рядом с ней. Старая ткачиха, привыкшая к жизни в трудах с самого детства, обычно оставляла работу только для того, чтобы поесть и помолиться.

- Здравствуй, Азалаис!

Айменгарт вошла и приблизилась к очагу, чтобы согреть заледеневшие руки.

- Скажи мне, где твоя мать? Обычно я считала, что она почти не выходит из дома.

- Она и в самом деле больше не выходит из дома. Это я выхожу искать работу для нас и продукты, в которых мы нуждаемся. Мать не выходит, она больна. Я не знаю, от чего она страдает, хотя она обучала меня различать болезни. Вот уже несколько дней, как она не поднимается с постели. Кажется, она больше не может наступать на больную ногу. Но я считаю, что она страдает в своем сердце. Когда тебя вновь вызвали свидетельствовать в судебном порядке перед Инквизицией, она была убеждена, что ты больше никогда не вернешься - как все эти другие рецидивисты, которые гниют в Муре. Она скорбит, словно ты уже умерла… Я послала за своим братом Пейре, но он далеко от Гайя, и я не знаю, где. И я даже теперь не знаю, как ей помочь… Но теперь ты вернулась, и я надеюсь, что она выздоровеет.

Айменгарт сняла свой грязный плащ, зажгла свечу от очага и медленно поднялась по лестнице, ведущей в комнату.

Гайларда спала. Ее глаза были закрыты и она не двигалась. Айменгарт какое-то время смотрела на нее. Когда-то ткачиха, держа ее в своих таких крепких объятиях, обещала ей, что наступит день, и она подарит жизнь ребенку Пейре…

Кожа Гайларды на лице, шее и руках была дряблой и покрыта сотней тонких морщин. Раньше она была слегка загорелой, а теперь стала бледной, почти серой. Длинные волосы, разбросанные по ложу, совершенно поседели. Но Айменгарт, видя ее спящей, почувствовала то же сердечное тепло, которое охватило ее впервые, когда она увидела ее погруженной в сон на том же ложе, в той же комнате – когда Пейре только что оставил ее после любовных утех.

Она встала на колени перед ложем и взяла правую руку Гайларды, которая неподвижно лежала на покрывале. Рука была теплой, без горячки. Ткачиха немедленно проснулась.

- Ты вернулась! – прошептала она, слегка обеспокоенным голосом. – Я думала, что потеряла тебя… А без тепла твоей улыбки, без твоего запаха весенних цветов солнце больше не осветит мою жизнь… - ее голос сорвался, заглушенный рыданиями.

- Успокойся, Гайларда!

Айменгарт поднялась и очень нежно обняла хрупкое тело своей подруги.

- Я уже здесь, я с тобой.

Худые пальцы Гайларды коснулись спины Айменгарт, она уложила ее рядом с собой.

- Расскажи мне о том, что произошло в Тулузе. Как так получилось, что тебя не осудили на вечное заточение?

- Ребенок, Гайларда, это ребенок… Ребенок, которого я ношу, он меня спас. Никто не знает об этом. Я тайно виделась с Пейре где-то два с половиной месяца тому назад – и у меня все признаки беременности…

Ткачиха положила руку на живот Айменгарт, просунув ее под блиот поверх ткани рубахи. Ее рука осталась там, а дыхание сделалось медленным. Утомленная, она больше не говорила, а глаза медленно закрывались. Когда Айменгарт сочла, что Гайларда глубоко заснула, та внезапно забрала руку и привстала. Ее голос был сильным и звучал странно, словно принадлежал кому-то другому:

- Да, Айменгарт, ты носишь ребенка, девочку. Она родится, вырастет и станет сильной и красивой, как ее родители… - Внезапно она закричала. – Надо защитить ее… От предателей!

Ее тело упало на покрывало, она едва дышала. Айменгарт обняла ее и стала укачивать как ребенка, пока та не уснула. Может, Гайларда начинает впадать в слабоумие?

На следующий день ткачиха поднялась и уселась за ткацкий станок. Она тянула за собой ногу, а ее руки слегка дрожали. Она не забыла, что Айменгарт носит ребенка, но та не осмеливалась у нее спросить, помнит ли она свои странные слова, произнесенные ночью.

Она оставалась у подруги несколько суток, и отдыхала в тишине, спокойствии и мире этого места, где ей казалось, как и в ее родной деревне, что время остановилось. Но ей нужно было знать, где Пейре, знать, отправился ли он уже в изгнание, и скоро ли она сможет последовать за ним. Она не говорила Гайларде об их планах бегства и даже не знала, как ей сообщить, что настанет день, и она уедет, и больше они никогда в этой жизни не встретятся. Но сейчас она гнала эти мысли из своей головы. Ей нужно было еще противостоять своему деверю Арноту - единственному человеку, которому Пейре доверил место своего укрытия.

В доме сеньора Эрмессент встретила ее у порога, радуясь, что не останется наедине со своим драчливым мужем. А тот даже не смотрел на нее, хотя ее красота вовсе не поблекла с годами. Маленький Арнот, светлые локоны которого забавно прыгали вокруг лица, радостно бросился в ее объятия.

Солнце едва встало, и ее деверь был еще дома. Его приветствие, обычно холодное, сейчас прозвучало почти как угроза. Она чуть не обхватила инстинктивно руками живот, чтобы защитить ребенка, но вовремя удержалась. Арнот не должен был знать, что она беременна. Его реакцию трудно было предвидеть, и она боялась, что он может воспользоваться малейшей ее слабостью в этой неравной и скрытой борьбе, которая длилась уже многие годы… Она вежливо ответила на его приветствие и сказала, что инквизиторы не сочли ее виновной и рецидивисткой. Она держала на руках маленького Арнота – с племянником, который любил ее как вторую мать, она чувствовала себя в большей безопасности перед отцом мальчика.

- Пожалуйста, скажи мне, Арнот, - продолжала она нейтральным тоном, словно речь шла о чем-то неважном, - есть ли у тебя новости о моем муже, знаешь ли ты, где он прячется?

- Пейре и Маури покинули леса Плень, - сухо ответил Арнот.

- Да, я это знаю. Но куда они затем отправились? Может быть, тебе известно? Пейре говорил мне, что ты должен знать об этом.

- Ты не можешь пойти увидеться с ним, если именно это ты хочешь знать!

- Я просто хочу знать, в безопасности ли он, и что он собирается делать – это мой муж, и мне кажется естественным желание быть в курсе того, как складывается его судьба вдали от меня. Поэтому я прошу сказать мне, что ты знаешь об этом!

Айменгарт едва сдерживала гнев.

- Я не знаю, что он потом собирается делать. Я только знаю место, где он находится сейчас – и не могу его тебе открыть.

- Почему, Арнот? Пейре хотел бы, чтобы я все знала, уверяю тебя!

- Возможно… Но учитывая то, что у моего дражайшего брата слишком горячая кровь, и он явно не способен принимать разумные решения, чтобы обезопасить себя и своих близких, то я сделаю это за него. В твоих и его интересах, чтобы я не говорил тебе, где он прячется, что бы ни говорила ты и какие бы аргументы не приводила. Зная тебя, я прекрасно понимаю, что ты будешь пытаться увидеться с ним, и таким образом подвергнешь опасности и себя, и его. Тебе еще повезло, что ты смогла избежать инквизиторской тюрьмы. Но в следующий раз, если ты будешь продолжать поддерживать своего мужа, ты не сумеешь уже избежать вечного заточения.

- Арнот, ты не имеешь права обращаться со мной таким образом, я – жена Пейре, ты должен сказать мне, у нас есть совместные планы, я прошу тебя… Я тебя умоляю.

Ацменгарт в сердцах топнула ногой и расплакалась от отчаяния. Если Арнот не поможет, без сомнения, Пейре отправится в Ломбардию, а она об этом никогда не узнает…

- Я не могу сказать тебе ничего другого…

Гнев охватил Айменгарт, гнев и даже больше, в ней поднялась страшная ненависть против деверя.

- Ты предатель, - закричала она, - ты беззастенчиво продаешь свою семью под видом доброй воли и мудрости. Да и скажи мне, как так получилось, что когда все население вызывали в Тулузу к Бернарду де Ко, когда всякий житель Лаурагес, был он под подозрением или нет, донесли на него или нет, должен был свидетельствовать перед судом, но ты – ты с нами не ходил!

Триумфальная улыбка появилась на лице Арнота. Он спокойно стоял и слушал, как она его оскорбляет.

Увидев эту улыбку, Айменгарт внезапно остановилась. Она была так полна надежд еще этим утром, а сейчас кровь застыла в ее жилах и сердце похолодело от страха…

Она отдала племянника матери, которая стояла с открытым ртом, глядя на все это, поднялась по лестнице и собрала вещи в своей комнате. Затем она спустилась, нагруженная узлами. Не говоря ни слова, даже не глядя на Арнота, она покинула дом, чтобы больше сюда никогда не возвращаться.

comments

Значение Пятидесятницы

2026-05-24T18:18:36Z

«…внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнил весь дом, где они находились. И явились им разделяющиеся языки, как бы огненные, и почили по одному на каждом из них. И исполнились все Духа Святого, и начали говорить на иных языках, как Дух давал им провещевать.»

(Деян.2:2-4)

Конечно, апостолы не сделались вдруг, по мановению ока, полиглотами. Не в этом состояло чудо. Просто апостолы смогли найти путь к сердцу каждого из людей, которые их слушали. Евангелист Матфей говорит об этом (10:20): «Не вы будете говорить, но Дух Отца вашего будет говорить в вас». Именно Дух Святой превращает человека в Церковь Божью. Бог не обитает в каменных или деревянных домах, Его заповеди записаны «на плотяных скрижалях сердца» (2 Кор. 3:3). И такой человек, служитель Божий, или, скорее, друг Божий, превращает сердце свое в алтарь, на котором неугасимо горит Дух Святой. Этот Дух поддерживает связь христианина с Отцом Небесным, как сказано: «Ибо вы - храм Бога живого, как сказал Бог: вселюсь в них и буду ходить [в них]; и буду их Богом, и они будут Моим народом.» (Иеремия 24:7, 2 Кор.6:16)

Именно такую Церковь хотел основать Иисус Христос в час милосердия Божьего, когда Он пришел взыскать и спасти погибшее (то есть павших в мир из Царствия благих духов). Господь сказал ученикам: «Вы примете силу, когда сойдет на вас Дух Святой; и будете Мне свидетелями в Иерусалиме и во всей Иудее и Самарии и даже до края земли.» (Деян.1:8). Нести по миру Благую Весть, то есть Евангелие, было основной задачей апостолов. До края земли, до самых пределов Римской империи, и еще дальше.

Церковь Добрых Людей была кафолической, то есть всемирной.

Будет ошибкой считать эту Церковь своеобразным религиозным феноменом, географически и хронологически «привязанным» к Окситании Х – XIV веков. Также ошибочным будет постулат, что Церковь Добрых Людей была порождена народным чаянием того, чтобы Церковь Римская вернулась к образцу апостольской жизни. Эта Церковь вовсе не была похожа на вальденскую, дольчинианскую или другую, каковых было множество, начиная с эпохи Тысячелетия. В те времена было много движений мирян, жаждущих возвращения к апостольской жизни, так же, как впоследствии множество протестантских Церквей великой Реформы. Но, поскольку клирики Церкви Римской никуда возвращаться не собирались, а желали только богатеть, владеть и преследовать инакомыслящих, эти люди порвали с ней и основали свою, новую Церковь.

Но Церковь Добрых Людей, или, как ее клир сам себя называл – Церковь Божья, появилась совсем иначе. Она возникла не в Окситании, а в Иерусалиме, и не в эпоху Тысячелетия, а намного раньше - приблизительно в 33 году нашей эры. Тогда, перед тем, как вознестись на небо, Иисус Христос призвал Своих учеников и сказал им: «Не отлучайтесь из Иерусалима, но ждите обещанного от Отца, о чем вы слышали от Меня, ибо Иоанн крестил водою, а вы, через несколько дней после сего, будете крещены Духом Святым.» (Деян.1:4-5).

Но позвольте – спросите вы – Святой Дух сошел на апостолов. А клирики Церкви Римской, так же, как и попы Православных Церквей, утверждают, что они – наследники апостолов, что они ведут свою преемственность от них, тех двенадцати.

Однако, когда неофит «отдавался Богу и Евангелию», то есть вступал в орден Церкви Божьей, он обещал чтить заповеди Христовы. Причем не одну-две, а все вместе. Это кажется невозможным – не клясться, не желать зла, не отвечать злом на зло… Но апостолы оказались на это способны. И пребывающий в них Дух Святой давал им власть снимать грехи с людей и приводить их к Спасению. Это единственное таинство крещения путем возлагания рук они передавали из поколения в поколение. Так истинные христиане вели свою хиротонию – духовную преемственность – от апостолов. Во время такого крещения, называемого consolament, Святой Дух сходил на душу человека и соединялся с ней в мистическом браке. После этого христианин выходил из-под власти зла… но не искуса.

Дьявол, отец лжи и князь мира сего, решил погубить Церковь Божью, сделав ее государственной религией. И некоторые христиане не прошли искушение властью. Они получили админресурс, но утратили Духа Святого. Да, они были преемниками тех, кто погибал на аренах за веру Христову. Но они пожелали разделаться со вчерашними своими гонителями, и сами превратились в гонителей, разрушая языческие храмы и преследуя исповедующих языческие культы. Но поскольку «покойны шатры у грабителей и безопасны у раздражающих Бога» (Иов.12:6), такие падшие служители, утратившие Духа Святого, очень поднялись на социальном лифте и стали Папами, патриархами, кардиналами и архиепископами.

Тем не менее, множество Христиан и Христианок, как в Западной империи, так и в Восточной, продолжали быть носителями Святого Духа. Они жили в праведности и истине, трудом рук своих, и неукоснительно следовали заповедям Христовым. И эти истинные служители продолжали передавать дар спасать души посредством обряда consolament своим преемникам. Они сохраняли свою хиротонию непосредственно от апостолов, не принимая рукоположения от столичных гламурных епископов, прикормленных при византийском имперском дворе Константина или Римского Папы в Латеране.

Как правило, такие христиане и христианки жили на периферии империи, не вмешиваясь в политику, вдалеке от больших городов и блистательных столиц – Рима и Константинополя. Сначала, как это было принято в Ранней церкви первых веков, их религиозные дома находились в маленьких городках и деревнях. А когда Европу стали сотрясать набеги норманнов и гуннов, перебрались в скиты. Там они жили в бедности и праведности, не представляя никакого интереса для грабителей, ведь спиритуальность истинного христианства не предполагала возведения помпезных златоглавых церквей и производства икон в серебряных окладах.

И вот настала Эпоха Тысячелетия. Тогда опустошающие войны прекратились, а климат изменился к лучшему. Плуг, заменивший соху, водяные мельницы и прочие достижения позволили собирать более богатые урожаи и улучшить качество жизни. Тогда у мирян, ранее занятых только думами о хлебе насущном да о безопасности, появилось время подумать и о хлебе духовном.

И тогда Христиане оставили свои скиты и пришли к пастве, раз та нуждалась в них. В эпоху Тысячелетия почти одновременно хронисты описывают «появление» других христиан, более набожных, чем попы, живущих по заповедям Христовым трудом рук своих, а не владеющих землями и крепостными, как известные мирянам бенедиктинцы в монастырях. Эти христиане «появились», но правильнее будет сказать «проявились» в Болгарии, Малой Азии, Боснии, Италии, Бельгии, Голландии, Рейнских землях, на севере современной Франции и, конечно, в Окситании. Кафолическая Церковь проявила себя как в Западной, так и в Византийской империи. А в Лангедоке, Ломбардии, Тоскане, Боснии и Болгарии эта Церковь не скрывалась в подполье, ее служители свободно организовывали свои религиозные дома в городах.

Конечно, на фоне истинной праведности служители Римской Церкви выглядели весьма блекло. И, чтобы скрыть свое отпадение от святости, они объявили настоящих христиан, хранящих преемственность от апостолов, еретиками. Они наделили их обидными прозвищами «альбигойцы», «катары», «фифлы», «ткачи», «носящие суму». Но добрые христиане не называли себя иначе, чем христианами.

Только те служители Божьи истинны, кто исполняет все заповеди Христовы. И только та Церковь – Божья, чей клир состоит из святых и праведных. Не забываем этого, как и того, что ради установления Церкви и приходил в этот мир Спаситель. Пусть ее служители один за другим погибли на кострах Инквизиции, а преемники тех, кто убил апостолов, узурпировали название «Церковь Христова». Но наша Церковь торжествующая – если не в этом мире, то на небесах. И, поскольку она в день Пятидесятницы была создана через дуновение Духа Святого, адова пасть, то есть всё тленное, не может ее погубить. Церковь только может на время скрыться из виду, стать невидимой. Ведь у Бога остается верным всякое слово, и дело, которое основал Иисус Христос, не может погибнуть. Церковь Святых – как свет во тьме, сейчас далекий и едва различимый. Но он есть, он светит. Эта Церковь, созданная во дни Пятидесятницы, принадлежит Христу, и будет принадлежать Ему до конца времен. «Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит» (Иоан.3:8). Если нива созреет, как это было в эпоху Тысячелетия, то обязательно появятся и делатели жатвы. И тогда Господь скажет таким работникам:

«И се, Я с вами во все дни до скончания века. Аминь».

(Матф.28:20)

comments

Гвендолен Ханке. Зеркало Айменгардт.. Глава 21

2026-05-17T20:30:00Z

Сентябрь 1245 года

Жизнь тихо струилась вокруг Айменгарт, слишком тихо. Она стала вечной созерцательницей театра этой жизни, сделавшейся ее собственной, этого мира, который ее поглотил и к которому она должна была приспосабливаться, абсолютно бессильная после смерти в огне клира своей Церкви, после осуждения Элис и смерти отца. Она бессильно должна была переносить бегство Пейре и отсутствие ребенка, рожденного от их любви. Маленький Арнот, ее племянник, крупный, обладающий физической силой Мазеролей, но со светлыми кудрями, как у его матери, веселил ее сердце, когда он еще неверными шагами ковылял к ней, чтобы броситься в ее объятия и смеяться от радости. А тетю, которая делила с ним жизнь с первого дня и была ему более близка, чем отец, он нежно любил. Но иногда, когда Айменгарт держала на руках его теплое и мягкое маленькое тельце, ее сердце пронизывала боль. Ей уже больше тридцати лет, она скоро состарится. В любом случае, она уже в летах, чтобы рожать детей – и удивительная юность ее лица ничего не меняет. И самое худшее, она больше не вела такую жизнь, как все обычные пары, не разделяя каждую ночь ложе со своим мужем…

Да, дом Мазеролей без Пейре и Элис стал тихим. Арнот почти здесь не бывал и старался избегать как собственной жены, так и невестки. Айменгарт и Эрмессент вели жизнь вдвоем, в своем женском мире. Единственной радостью, скрашивающей их дни, было присутствие маленького Арнота.

Проповеди и ночные consolament больше не отмечали ритм их жизни. Со времени падения Монсегюра больше ни один подпольный монах не ступал ногой в Гайя. Вся иерархия их Церкви погибла у подножия пика, и слишком редки были Добрые Христиане, которые пытались, несмотря на всеобщее отчаяние, нести верующим Слово Божье. Но их тоже становилось все меньше и меньше, и они все больше и больше бедствовали. За исключением Гайларды Лауренки и ее дочери Азалаис, о которых практически никто не знал, что они стали монахинями, казалось, ни одна женщина больше не осмеливалась облечься в хабит Церкви Божьей. Обе невестки, как и большинство из тех, кого заставили отречься, хранили веру в своем сердце, при этом не зная, смогут ли они на закате своей жизни получить из рук Добрых Христиан таинство, которое спасает души.

А травля Инквизиции продолжалась без передышки и продыху. С того дня, как две сотни монахов окончили свои дни в пламени у подножия Монсегюра, после исчезновения почти всей своей иерархии, преследуемая Церковь не могла больше восстать из пепла. В этом году в Тулузу прибыло два новых инквизитора – Бернар де Ко и Жан де Сен-Пьер. Как и Феррер, который вызывал дам де Мазероль свидетельствовать в судебном порядке в Лиму, оба они не осмеливались ездить по деревням из страха нового покушения. Обширное расследование, которое они проводили с весны в Лаурагес, не пощадило ни одной деревни, сколь бы маленькой она ни была. Они вызывали обвиняемых под конвоем в Тулузу, где их допрашивали в монастыре Сер-Сернен. Иногда туда приводили все население целой деревни. Тех, кто не хотел говорить, сразу же заключали в тюрьму, заковывали в кандалы и морили голодом. Когда они вновь представали перед инквизитором, то уже становились более разговорчивы… И обратно возвращались далеко не все. Многочисленны были те, кто закончил свою жизнь в тюрьме, другие же в качестве покаяния должны были совершать паломничество. А желтые кресты, наподобие тех, что были нашиты на плащах Айменгарт и Эрмессент, появились во всех деревнях Лаурагес – хотя большинство отречений было неискренними, а многие пытались скрыть свои знаки бесчестия…

Но Пейре был все еще жив. И пока Айменгарт могла надеяться дышать с ним одним воздухом, никакая тяжесть не казалась ей невыносимой.

Пейре был жив и даже прятался в местности недалеко от Гайя. После долгих месяцев, когда от него не было никаких известий, несколько недель назад она узнала, что он живет в лесу в районе Плень, в двух часах пешего хода от нее. Он постоянно менял место укрытия, чтобы его не обнаружили, всегда со своим товарищем Маури из Алень. Он иногда жил в домах верующих из деревни Плень, иногда в более изолированных местах на лоне природы. Двое или трое преданных ему людей из Плень помогали ему, кормили и искали, где переночевать. Среди них был некий Адам Виталь, который был отправлен к Айменгарт с посланием по просьбе Пейре, который хотел сообщить о себе. С того дня она постоянно посылала ему мясо, хлеб и вино через этого Адама, который передавал провизию Пейре. Только один-единственный раз она увидела самого Пейре. Он приехал в лес де ля Сельве, где они могли поговорить в течение часа. Но риск был слишком велик. Пейре был ограничен в передвижениях, а любое перемещение Айменгарт немедленно вызывало подозрения в том, что она знает, где ее муж, заочно осужденный и бежавший… Но отсутствие Пейре, хоть она и знала, что он так близко, было слишком болезненным. И ожидание, это бесконечное ожидание, которое длилось уже многие годы, было невыносимым. В конце концов, нарушив все правила выживания в подполье, она послала гонца к Адаму Виталю, который согласился с ним встретиться в тайном месте, на полдороге между Гайя и Плень. И она убедила его дать ей знать, когда Пейре проведет ночь в его доме, чтобы она смогла с ним увидеться. Она пообещала ему действовать так, чтобы никто не заметил ее отъезда из Гайя и не смог за ней последовать.

И вот вчера человек, которого она раньше никогда не видела, постучался в дом, и за надежно закрытыми дверями сообщил ей, что Пейре приедет сегодня в Плень, чтобы есть и спать в доме Адама Виталя.

Она уехала утром одна, ничего не сказав Эрмессент, несмотря на тревоги и страхи последней. Словно новобрачная, готовая впервые отдать свое тело мужчине, которого она едва знает, Айменгардт приготовилась встретить своего мужа, и от страха у нее все сжималось внутри от мысли, что это может быть в последний раз. Используя отсутствие Эрмессент, она приготовила купель, чтобы ее тело пахло розами и фиалками, и сама тщательно избавилась от всех волосков на теле, как это обычно делали только великие дамы. С влажной кожей и телом, еще теплым от купели, она тут же скользнула между покрывал. Короткая ночь унесла ее к мужу, в снах, имевших сладостный вкус красных роз…

Она уехала утром одна, еще перед тем, как встало солнце и разбудило жителей Гайя. С сожалением она оставила свой самый красивый блиот, который подчеркивал ее тонкую талию и увеличивал грудь - ведь ее тело молодой женщины никогда не раздавалось от беременности. Она оделась как простолюдинка, полностью спрятав длинные светлые волосы под простым льняным покрывалом, а капюшон плаща низко спустила на лицо. И она пошла пешком, чтобы не шуметь и не оставлять следов, избегая всего, что могло бы указать на ее аристократическое происхождение.

Плень находилась всего лишь в двух часах быстрого пешего хода от ее деревни. К тому же, дорога была легкой. Достаточно было идти вдоль Виксьеж, которая текла на юге от Гайя, следуя по течению прямо на запад. К тому же она обещала Адаму Виталю уйти из Гайя до зари, а прибыть в Плень после заката, а также держаться подальше от больших дорог днем.

Она провела день, сидя на траве в маленькой роще, прячась от взглядов возможных путешественников. Она провела день, слушая пение птиц и шелест листвы. Когда ожидание становилось невыносимым, она пела песни своей матери, слова и мелодии которых она еще помнила, как в тот день, когда она собиралась выйти замуж. Песни немного прогоняли это смутное чувство страха, когда она одна много часов находилась в одиночестве, чего с нею раньше никогда не случалось. И песням удалось заставить замолчать этот страх, который смешивался с радостью увидеться с Пейе этим вечером, страх, который она почувствовала первый раз, когда муж встретил ее у ворот Алень: должна ли она будет затем вернуться в Гайя, будет ли эта ночь последней, которую они проведут вместе?

Закат пришел словно освобождение. Настала ночь. Айменгарт взяла на плечо котомку с провизией для Пейре и пошла по дороге так быстро, как только могла.

Адам Виталь ждал ее в условленном месте, недалеко от ворот, которые им открыл друг. Несколько минут они молча шли по опустевшим улицам, пока не прибыли в его скромный дом, расположенный недалеко от входа в деревню. Адам уже вошел, а Айменгарт на минуту остановилась у порога. Огромная красная луна освещала улицы и затопила ночь неестественным светом. Внезапно у нее появилось ощущение, что этой ночью случится нечто чрезвычайное. Она наполовину вытащила руки из-под одежды и сбросила капюшон.

Адам пытался разжечь огонь в очаге. Пейре и его товарищ Маури из Алень сидели за столом, перед каждым из них стоял кубок вина. Голова Маури была опущена на руки, и он едва ее поднял, когда она вошла. Затем он вздохнул и снова уронил голову на руки. Лицо Пейре тоже было усталым. Но он тут же поднялся, когда жена переступила порог, обнял ее за талию и усадил подле себя.

Огонь начал согревать сутул. Адам оставил их и поднялся спать наверх, забрав Маури с собой.

Супруги остались внизу, сидя бок о бок. Они не разговаривали, не прикасались друг к другу. Глаза Пейре, устремленные на огонь, словно видели что-то далекое, далекое от нее. Айменгарт сгорала от желания прижаться к нему, почувствовать его руки на своем теле, вдохнуть запах его кожи. Но муж, казалось, находился в другом месте, и их внезапная близость была пугающей, приносила ей чувство, что всё идет не так.

Вдруг Пейре взял ее руку и на несколько секунд прижал ее к сердцу.

- Айменгарт, я не могу больше оставаться в Плень или даже в окрестностях… Мы здесь прячемся слишком долго. Люди становятся подозрительными и не очень хотят нам помогать.

Словно железная рука сжала сердце Айменгарт. Красная луна превратилась в огонь.

- Что ты будешь делать?

- Еще не знаю. Всё, что я знаю, так это то, что мы вскоре должны уехать отсюда, но...

- Но?... Ты хочешь еще что-нибудь мне сказать? Что – мы уже не увидимся?

- Возможно, это неизбежно… - прошептал Пейре. – Единственной надеждой для нас остается Ломбардия. Я начал узнавать об этом, пытался искать нужные связи. Следует найти средства и, особенно, проводника, которому можно доверять. В Ломбардии наша Церковь живет в мире, и другие осужденные сеньоры, бежавшие от Инквизиции, находят там убежище. Я тоже попытаюсь туда уехать.

- Ты хочешь оставить меня навсегда?

- Нет, Айменгарт, я не хочу тебя оставлять. Но у меня нет выбора. Если они меня арестуют, мне гарантировано вечное заточение. Я буду дышать только тюремным воздухом. Лишь в изгнании я смогу еще жить как свободный человек. Но если ты хочешь разделить мою судьбу и совершить далекое путешествие в Ломбардию, я заберу тебя туда. Конечно, мы не можем пуститься в путь вместе, но после моего прибытия я пошлю к тебе проводника, который заберет тебя.

- Разумеется, я хочу следовать за тобой, Пейре!

Слезы показались на ее глазах – из-за этой пропасти, которая отделяла ее от Пейре и которую она не могла преодолеть, и из-за новой надежды, в которую она даже не могла по-настоящему поверить.

- Я найду возможность дать тебе знать, когда я уеду. В любом случае, во время подготовки нашего бегства я должен сменить место укрытия. Конечно, я буду намного дальше от тебя, чем сейчас. Но в любом случае, я всегда буду на связи с моим братом Арнотом. Он тоже продолжает снабжать меня провизией и даже прислал мне новый меч. Возможно, когда-нибудь нам еще пригодится то, что на нем лежит так мало подозрений, и он сможет сохранить наши владения. А я оттуда, куда меня занесет ветер, смогу послать ему весточку, и он тоже сообщит тебе о моей судьбе…

Нет, подумала она, нет, не следует вкладывать свою судьбу в руки твоего брата. Но она знала, что любые споры с Пейре по поводу Арнота тщетны, ибо он слепо доверял брату, и не допускал даже мысли о том, что тот может оказаться недостойным такого доверия. Она просто не отреагировала, это отчуждение между ними и так уже было слишком давящим.

И странное напряжение не оставляло ее. Дом Адама Виталя был слишком маленьким, они должны были спать в сутул, где им постелили на полу, недалеко от очага. Словно желая избежать дальнейших дискуссий, Пейре сразу же лег спать. Айменгарт не спала, лежа на земле рядом, повернувшись к нему спиной, почти полностью одетая. Огоньки пламени нервно танцевали. Айменгарт начала медленно раздеваться, едва сдерживая слезы. Она сняла чепец, потом повязку, которая стягивала волосы, чулки, старый блиот. Затем она подумала, не снять ли также и рубаху, но потом она оправила подол, и тот упал до икр.

Спал ли Пейре? Он не двигался, его глаза были закрыты. Айменгарт легла рядом с ним, прижавшись животом к его спине. Он не реагировал, и она не осмелилась продолжать.

В ночном молчании она сделала вывод по ровному дыханию Пейре, что он действительно уснул. Но Айменгарт не могла сомкнуть глаз. Она наблюдала за танцем теней на стенах, теней, которые плясали и уменьшались, по мере того, как тлели угли в очаге, пока комната полностью не погрузилась во тьму. Ее муж шевелился и стонал в беспокойном сне, несколько его седеющих локонов, взмокших от пота, упали на лоб. Айменгарт не могла удержаться, чтобы не провести легко пальцами по его лбу, освобождая его от волос. Это легкое прикосновение внезапно пробудило его.

Пейре резко открыл глаза и посмотрел на свою жену так, словно пытался вспомнить, где находится. Так же внезапно он сдернул рубаху с Айменгарт. Его обжигающая рука с удивлением обнаружила, что ее тайное место полностью лишено волос; она стала ласкать его, исследовать. Слезы облегчения показались на глазах Айменгарт. Она прижалась к нему, лежа почти на его животе и пряча лицо между его грудью и покрывалами. Пейре глубоко вздохнул – плакал ли он тоже? Прижав ее к полу всей своей тяжестью, он навалился на лежащую на спине Айменгарт. От головы до пят она чувствовала вес его тела – даже ее вытянутые возле головы руки были прижаты руками Пейре. Муж осыпал поцелуями ее белокурые волосы. Его бедра двигались возле ягодиц жены. Айменгарт задрожала. Мягкое тепло проникло вниз ее живота, и она почувствовала, как ее тело словно воспламеняется от этих движений между бедрами. Он скользнул рукой под низ живота, и пальцам раскрыл гладкие лепестки розы. Его живот все еще прижимался к животу Айменгарт, когда он вошел в нее. Медленно он проникал в нее, очень медленно, словно отвечая на призыв ее бедер, которые поднимались к нему, нетерпеливо, сгорая от голода. Медленно он двигался в ней, очень медленно, продолжая ее сладостные мучения. Именно в тот момент, когда движения Айменгарт достигли апогея, когда она вцепилась в его руки, вонзила ногти в его плоть, его движения тоже ускорились, достигли своего апогея, пока он не упал на нее. Тогда он повернул голову жены к себе. Их губы, наконец, встретились.

Еще долго они оставались неподвижными, а их тела были одним целым. Слезы Айменгарт высохли. Она чувствовала себя в безопасности под массивным телом своего мужа. Можно было не бояться ничего. Наконец Пейре соскользнул и лег рядом с ней. Все еще обнимаясь, они уснули вместе глубоким сном.

Пробуждение было внезапным. Адам, готовый отправляться, позвал их тихим голосом. Еще не занялся день, она должна была покинуть Плень еще до восхода солнца. Она быстро накинула рубашку под покрывалами, затем поднялась и оделась, стараясь не шуметь и не беспокоить мужа. Она снова спрятала волосы под чепец, надела простой плащ и встала на колени подле спящего супруга. Адам нетерпеливо топтался у дверей. Она провела пальцами по кудрям Пейре, затем по его губам.

Он едва проснулся, его рот тут же прижался к ее устам. Несколько секунд он смотрел, как по ее щекам текут слезы:

- Мы еще встретимся, Айменгарт, поверь. Я всегда буду с тобой.

Айменгарт хотела ответить, но слова застряли у нее в горле. Они обнялись в последний раз, и она ушла. Снаружи была полная тьма, потому что ночь поглотила красную луну.

comments

Гвендолен Ханке. Зеркало Айменгардт. Глава 20

2026-05-16T14:42:15Z

Март 1244 года

Вершины Пиренеев были еще полностью скрыты под толстым белым зимним покрывалом, но в долине Туйре снег уже таял. Мощь вешних вод реки, бурлящей потоками в ущельях, сопровождалась первым щебетом птичек, воспевающих приход самой прекрасной поры года.

Изарн де Фанжу, находясь на исходе своей жизни, принял вчера ночью consolament. После смерти жены его медленное угасание превратилось во внезапное ухудшение. Осенью он послал гонца к дочери, чтобы дать ей знать, что близится его смертный час. Айменгарт со времени своего возвращения в деревню не имела никаких известий о том, жив ли Пейре, и потому решила уехать к отцу в Кейе ухаживать за умирающим, пока не наступит его последний день. В течение последующих недель и месяцев Изарн практически не поднимался с постели. Но даже прикованный к ложу и очень ослабленный, он был весьма озабочен судьбой Добрых Христиан, и особенно осадой Монсегюра, в кольце которой оказались не только вся иерархия подпольной Церкви, но и его брат Пейре Рожер де Мирпуа. Изарн де Фанжу находился в привилегированном положении. Он принадлежал к тем редким сеньорам, которые не утратили своих земель, его никогда не вызывали свидетельствовать перед Инквизицией. Это позволяло ему служить интересам преследуемых и осажденных. Благодаря своей дружбе с бальи графа Тулузского, он сделался звеном, связующим Раймонда VII и запертых в Монсегюре рыцарей. А поскольку Кейе обходили стороной облавы Инквизиции, деревня продолжала служить местом тайных встреч между Добрыми Христианами и их верующими, а также для того, чтобы сержанты Пейре Рожера де Мирпуа приходили туда с посланиями.

Но неделю назад Изарн попытался встать с ложа, поддерживаемый дочерью, чтобы принять посланца в сутул. Но едва он встал на ноги, как его сердце очень быстро забилось, комната закружилась перед глазами, а содержимое желудка выплеснулось ему на рубаху. Прежде чем он успел сказать хоть слово дочери, в глазах у него потемнело, а поскольку Айменгарт не могла удержать его одна, он упал на землю. Когда Айменгарт увидела, что отец лежит на полу, с открытыми, но остекленевшими глазами, она сочла, что пришел его последний час. Но через несколько минут его глаза вновь оживились. С помощью служанки Айменгарт удалось уложить его на ложе. С того времени он ни разу не смог подняться. И отец, и дочь знали, что в следующий раз, когда его сердце поведет себя подобным образом, смерть будет неминуема. Тогда Айменгарт послала верующего, которому она доверяла, чтобы он нашел Доброго Христианина. Подпольные монахи сделались большой редкостью, и многие из них нашли убежище в Монсегюре. Посланец должен был идти в само Лаурагес, где, как ему говорили, в чаще леса живут три сестры Добрые Женщины. Он сумел убедить монахинь пойти с ним в Кейе. Прошлой ночью они уделили consolament Изарну, чтобы вернуться в свое убежище тем же утром. Никогда раньше Айменгарт не видела, чтобы этот ритуал осуществляли женщины. Еще давно, перед тем, как пришли крестоносцы, только иерархи Церкви Божьей – епископы, их коадъюторы и диаконы – имели полномочия уделять consolament.Но сейчас представителей клира осталось так мало, что и мужчины верующие согласились, чтобы их грехи были отпущены из рук женщин.

Отныне Изарн нуждался в постоянной помощи дочери. Ведь если он не будет буквально соблюдать все предписания жизни Добрых Христиан, его consolament утратит свою ценность, и спасение души окажется под угрозой – никто не знает, можно ли еще вновь встретить по нынешним временам Доброго Христианина. Айменгарт осталась подле отца. Она смотрела за тем, чтобы он соблюдал ритуальный пост на хлебе и воде, и делала так, чтобы блюда, приносимые служанкой, незаметно исчезали. Не стоило привлекать лишнее внимание к тому, как питается умирающий… Она осталась, и даже с некоторым облегчением. По крайней мере, в доме ее детства, в Кейе, она чувствовала себя любимой и нужной, а в жилище сеньора, без Пейре и Элис, стало холодно. А неприязнь, которую Арнот демонстрировал как к своей жене, так и в золовке, было трудно вынести…

Усталость прошлой ночи еще тяготела на ее веках, а воздух был холодным. Но дыхание весеннего ветерка в деревне было столь сладким, что Айменгарт, как некогда ее мать, сидела перед домом на солнышке. Внезапно ее руки, занятые шитьем новой рубахи для отца, упали на колени, а глаза закрылись. Она видела свет сквозь веки и почувствовала запах распускающихся цветов. Мирная жизнь ее райского детства, сколь иллюзорна они ни была, укачала ее и унесла в новую весну, которую она так отчаянно ожидала.

Но, конечно, тишина и мир были иллюзорными, даже в Кейе. Сладкие сны Айменгарт внезапно прервали мужские голоса, топот копыт и бряцание доспехов. Это, конечно, сержанты из Монсегюра или откуда-то еще, приехавшие поговорить с ее отцом, ничего необычного… Но ей следовало уйти с этого солнечного места, поскольку, будучи единственной дамой в доме, она вынуждена была заняться гостями, которые хотели есть и пить, и к тому же, она должна была предупредить их о состоянии отца. Она поднялась с маленькой лавочки. Стоя, она могла лучше рассмотреть прибывших. Их было двое. Издалека она увидела, что их одежды и кольчуги порваны и изношены. Один из этих двух был широк в плечах, его фигура показалась ей знакомой:

- Здравствуй, Айменгарт! Я не знал, что ты здесь.

Прибывший поднял шлем, темные локоны рассыпались по плечам. Черные глаза Пейре Лауренка были прищурены от печали, а на лице было почти то же выражение, как и после смерти его жены от родов. Вот уже три года, как Айменгарт не видела пасынка, но она тоже прочла по его лицу, что произошло нечто чрезвычайное.

- Заходи, добро пожаловать в доме моего отца. Я бы предпочла видеть тебя при более благоприятных обстоятельствах, Пейре…

Пейре Лауренк и Раймон Айкарт, бывший сержант Пейре де Мазероля, зашли в дом. Айменгарт подала им разбавленное водой вино, свежий хлеб и мясо. Мужчины накинулись на еду, как вышедшие из спячки животные. Значит, в Монсегюре был голод.

- Где твой отец? – спросил Пейре с еще набитым хлебом ртом.

- Он лежит в своей комнате и не может встать, чтобы поговорить с вами. Вам нужно будет самим подняться наверх, но я умоляю вас вначале сказать мне, какие новости вы принесли. Я избегаю слишком беспокоить его, так как его сердце слабеет день ото дня. Он получил утешение прошлой ночью, потому что, кажется, его смерть близка.

Глубокий вздох вырвался у Пейре Лауренка.

- Я даже не знаю, как сообщить наши новости без того, чтобы его обеспокоить. Но меня послал его брат… Это конец Монсегюра, Айменгарт, это конец нашей Церкви, это конец всему! – Его слова переросли в крик. На глазах выступили слёзы. Она никогда не видела этого молодого человека со столь спокойным нравом в таком отчаянии. – Да, Айменгарт, мы не можем больше сопротивляться их обстрелам, голоду… Пейре Рожер де Мирпуа, наш сеньор и твой дядя, начал переговоры о сдаче. Он выторговал пятнадцатидневное перемирие с осаждавшими, которое заканчивается завтра. Он добился амнистии за убийства в Авиньонет. Жители Монсегюра будут в безопасности, даже Добрые Христиане, которые будут готовы отречься, при условии, что они дадут показания перед Инквизицией. Но монахи, которые не отрекутся, Айменгарт, те монахи будут сожжены живьем.

- И все монахи, во главе с нашим епископом Бертраном Марти, они не отрекутся, никто не отречется, не так ли, Пейре? – голос Айменгарт сломался, слова не хотели выходить, она говорила шепотом.

- Ах, Айменгарт, все обстоит даже еще хуже, чем ты можешь вообразить. Разумеется, что они не отрекутся. Два дня назад, в воскресенье, около двадцати особо ревностных верующих попросили о consolament, и сделались монахами и монахинями, зная, что они неизбежно взойдут на костер после сдачи. Среди них – Корба де Перейль, супруга Раймонда де Перейля, совладельца Монсегюра. А вместе с Корбой consolament получила одна из ее младших дочерей, Эксклармонда, совсем молодая девушка, почти ребенок, ее тоже сожгут. И все служители нашей Церкви, которые находятся в Монсегюре, все умрут завтра, и наша Церковь останется почти без клира. Ведь там собралось как минимум две сотни монахов и монахинь.

В час заката Айменгарт поднялась в комнату отца. Он дремал и не слышал, как пришли сержанты. Его взгляд был отсутствующим, и она чувствовала, что он далек от нее, далек от всех живых. В течение нескольких секунд она пыталась скрыть от него правду, дать ему мирно поспать все те несколько дней или недель, которые у него еще остались. Но она знала характер отца. Он всегда предпочитал правду, даже ценой страданий…

Она видела, как он ест свой кусок хлеба. Уменьшение рациона, казалось, его не раздражало, аппетит исчезал по мере того, как его покидало дыхание жизни. Он медленно жевал, потом оставил половину куска.

Как ему сказать? Даже любимый голос покажется горьким, если уста станут произносить столь мрачные новости…

Из уст Айменгарт вырывалось бормотание, словно ее слова извинялись за преступления, которые не могла не совершить. Пока она говорила, дряблые и холодные руки Изарна, лежали в ее ладонях, как две мертвые птички. Когда она, наконец, смогла завершить речь, Изарн с большим усилием и страданием попытался поднять руку. Он провел пальцами по волосам Айменгарт, как отец, который хочет защитить дочь до самого своего последнего вздоха.

Они просто смотрели друг на друга, рука в руке, пока сон не унес Изарна. Айменгарт продолжала сидеть рядом с ним. Через час он зашевелился и внезапно проснулся. Его глаза заблестели в свете свечей.

- Спасибо, что ты вернулась, Рансана!

Айменгарт поцеловала его в лоб. Он тут же уснул. И его дочь, утомленная прошлой ночью, тоже уснула, сидя на его ложе, держа руки отца в своих.

Она проснулась на заре. Ладони Изарна были ледяными, кожа стала до странности прозрачно белой. Когда она попыталась поднять его руку, та безжизненно упала. Кожа на его лице тоже была холодной и гладкой как воск. Только его волосы, если к ним прикоснуться, казалось, хранили еще в себе жизнь. Айменгарт запускала в них пальцы, вдыхала их запах – последнее, что напоминало ей о живом отце. Она вынула маленькое зеркальце из котомки и прижала его к груди покойного.

Затем она спокойно оделась, покрыла голову и накинула плащ.

В сутул сержанты, проведя ночь в доме сеньора Кейе, как раз готовились завтракать. Айменгарт не ела. Она дала указание служанке похоронить умершего, не важно, в каком месте, ведь это всего лишь плащ плоти, от которого душа Изарна уже освободилась.

- Пейре! – ее голос был ясным, словно после ночи хорошего сна. – Мой отец умер этой ночью. Хочу, чтобы ты увез меня в Гайя, и ты останешься там вместе с нами. Если ты ничего не можешь сделать больше для Монсегюра, то ты должен быть вместе со своими близкими. Твоя мать нуждается в тебе, я нуждаюсь в тебе, возможно, и твой отец скоро будет испытывать в тебе нужду!

- Да, я приеду. Но вначале я должен вернуться в Монсегюр, я обещал это твоему дяде.

- Хорошо. Но ты не должен оставлять меня в Кейе. Я поеду с тобой.

Они отправились на лошадях Изарна. Спустившись с охряных скал деревни Кейе, они прибавили шагу. Снаружи все еще было свежо, воздух был прозрачным, а вершины Пиренеев смотрелись ясно на горизонте под бледно-голубым весенним небом. Они быстро проехали по дороге вдоль Туйре, потом поднялись на холм, после чего пересекли реку по маленькому каменному мосту. Через несколько минут дома, ютившиеся под скалами Кейе, и мельница на берегах Туйре исчезли из вида Айменгарт. Она не обернулась, ее взгляд был устремлен вперед, она смотрела на широкую спину своего пасынка. Ее родителя умерли на протяжении одного года, и больше она никогда не вернется в деревню своего детства.

Хотя Монсегюр всегда находился во владении ее родственников, Айменгарт была здесь один-единственный раз, еще ребенком, задолго до того, как эта неприступная скала сделалась престолом и средоточием подпольной Церкви. Однако каждый раз, когда она оказывалась на дороге, связующей Мирпуа и Лавеланет, что случалось довольно часто, она смотрела на эту гору с характерными очертаниями, этот заокругленный треугольник, который даже в пасмурном небе почти всегда отчетливо виднелся перед вершинами Пиренеев. Во время первого вторжения французских крестоносцев, Монсегюр служил убежищем для Добрых Христиан и их верующих. С тех пор Церковь Божья собрала там самых важных своих иерархов, и деревня, ее сеньоры и гарнизон после убийства в Авиньонет сделались символами военного сопротивления, единственным островом надежды, мечтой о том, что вскоре их веру не будут столь жестоко преследовать.

Монсегюр находился как минимум в половине дня пути от Кейе. В тот день трое всадников спешили и без устали пришпоривали коней. Они преодолели этот путь быстрее, чем обычно. Но они все равно прибыли слишком поздно…

Снег, который на высотах Монсегюра еще покрывал землю, блестел на солнце, и его сияние ослепляло путешественников. Замок еще не сдали, и осаждающие французы сновали по лугу, перекрывая доступ к висящей на скале деревне. Путешественники постарались издали обойти шатры, но когда они подъехали достаточно близко, чтобы их присутствие заметили, то увидели какое-то движение у подножия пика.

Пейре Лауренк, который ехал во главе этой небольшой группы, резко натянул поводья. Его лошадь внезапно остановилась. Лошадь Айменгарт вскинулась, но она тоже сумела остановить ее. Хотя ее глаза уже не раз видели чудовищность человеческих поступков, то, что перед ними предстало, превосходило худшие ее кошмары.

Все население деревни Монсегюр, в том числе и дети, в количестве трехсот человек, собралось на лугу у подножия пика. Их лица были измождены от голода, а в глазах читался ужас. Перед ними возвышался огромный костер. Рядом с ним стоял ожидающий человек, неподвижный, как мраморная статуя. На нем была митра, богато украшенная драгоценными камнями и золотым шитьем, под стать его шелковым одеждам. Несмотря на свое аристократическое происхождение, Айменгарт впервые увидела человека, который так выпячивал свое богатство… Глядя на его убранство – особенно на митру, знак епископского достоинства – не оставалось сомнений, что это Пьер Амиель, архиепископ Нарбоннский, известный тем, что он особенно яростно разжигал ненависть против Церкви Божьей…

Пьер Амиель терпеливо ждал. Некоторые солдаты, стоящие вокруг него, начали терять терпение, но архиепископ не торопил события. Его глаза осматривали толпу. Черты его лица оставались неподвижными. Но на какую-то долю секунды показалось, что по его каменному лицу пробежало выражение триумфа.

Айменгарт и Пейре также ждали, сидя на лошадях. Они не осмеливались подъехать ближе, и все же не имели сил покинуть это ужасное место казни.

И жертвы архиепископа не заставили себя долго ждать. Медленно, очень медленно, по узкой дороге, ведущей к нависшей над скалой деревне, из леса вышли солдаты. Они вели за собой Добрых Христиан и Добрых Христианок со связанными руками, привязанных друг к другу веревками. Все они были одеты в черное. Одежды были слишком легкими для еще зимних горных температур, а на некоторых одежда была старой, грязной и рваной. Их лица были отмечены постами и лишениями, словно они были ближе к смерти, чем к жизни. Слишком ослабленные, они постоянно спотыкались, и это приводило к тому, что другие люди, связанные с ними, тоже падали. И, как и говорил Пейре Лауренк, их было как минимум две сотни, без сомнения, а может, и больше.

Солдаты привели их к огромному деревянному частоколу. Голос архиепископа Нарбоннского разносился далеко. Его торжественный тон донесся до самых ушей Айменгарт, а эхо, раздаваясь все шире и шире, оглушительно звучало в ее голове, охватывало все тело, пробегало по венам и смешивалось с кровью. Этот триумфальный голос последний раз предложил Добрым Христианам и Добрым Христианкам отречься, чтобы спасти свою жизнь. Бертран Марти, епископ Церкви Божьей, ему ответил. Но его голос был слишком слаб, чтобы Айменгарт и Пейре смогли расслышать его короткий ответ.

По взмаху руки Пьера Амиеля солдаты стали толкать монахов за частокол. Они стояли очень близко друг к другу – огромная толпа человеческих тел представляла собой единое целое – они молились, их глаза были устремлены в небо, они были уже далеко от этого мира… В толпе раздались плач, крики, вопли, люди тщетно протягивали руки к своим друзьям, родственникам, близким, которых должен был пожрать огонь.

Солдаты с разных сторон подожгли дрова факелами, которые они затем бросили к ногам своих жертв. Вспыхнули первые языки пламени, которые достали до ног казнимых. Люди начали кашлять, задыхаться. Дым, несущий запах горящей плоти, смешивался с прозрачным воздухом пиренейской зимы. И тут Айменгарт различила Раймонду де Кук среди умирающих – рядом с молодой женщиной, которой было максимум пятнадцать лет… Раймонда казалась совсем старой, ее волосы поседели, а на лице были черные тени. Огонь достиг ее ног и был уже на высоте бедер. Казалось, она потеряла сознание.

Красные и желтые круги заплясали перед глазами Айменгарт, огонь, кровь и ненависть бушевали в ее голове. И вся эта смесь превращалась в одно единственное страдание. Лицо Пьера Амиеля, стоящего перед бешеным танцем пламени, стало похоже на безжалостную, преисполненную презрения физиономию Брата Феррера с высокомерным и садистским взглядом неизвестного из Сен-Кантен, он говорил монотонным голосом Гийома Арнода, а из его сердца лилась кровь убитого солдата…

Из уст Айменгарт вырвался вопль:

- Раймонда, - кричала она, - Раймонда, Раймонда, Раймонда…

Но Раймонда не подняла головы. Она больше уже никогда не поднимет голову.

Пейре Лауренк молча плакал, слезы катились по его щекам. Он сжал поводья своей лошади. Резким ударом он хлестнул бока лошади Айменгарт, та развернулась и поскакала галопом рядом с ним.

На развилке между Сан-Кантен и Кейе, на дороге, соединяющей Лавеланет и Монсегюр, у обочины сидела старуха. С безумным взглядом она раскачивалась вперед и назад, вперед и назад, вперед и назад, словно маятник. Иногда она царапала пальцами лоб, испещренный мелкими шрамами. Когда она услышала стук копыт, то стала говорить, не поднимая головы и не глядя на проезжающих. Ее голос словно следовал какой-то гротескной мелодии, переходя от шепота к крику, чтобы снова утихнуть:

- Сожгут, они всех сожгут. Нужно, чтобы кюре ее спас. Сожгут, они ее сожгут, и ее тоже. Я должна спасти мою доченьку… Сожгут… кюре… помогите мне, я должна ее спасти. Они ее сожгут, мою доченьку, мою сладкую…

Айменгарт вздрогнула. Этот чужой голос показался ей странно знакомым. Она посмотрела прямо перед собой, пришпорила уже очень уставшую лошадь и уехала так быстро, как только могла.

comments

Рустем в конце октября 2019 года. Львов, Ясиня

2026-05-12T16:34:59Z

Рустем в октябре 2019 года. Львов, Ясиня

Когда мы приехали в конце октября во Львов, я очень болела, но несмотря на это, ходила гулять с Рустемом и другими собаками. Особенно с Бруной. В этом году она умерла, и я даже ее последний раз не увидела. Но тогда она была вот такая, молодая и веселая.

Во Львове было тепло, и мы гуляли в парке Высокий Замок

Но все дорожки уже засыпало осенней листвой

Когда становилось тепло, мы выводили и Шурика. Это Кайзер Вальт или парк Знесиння

А вот и Боня, высунула язык от жары

Потом мы уехали в Ясиня, и нас радостно встретила Эмма. Несмотря на конец октября, было очень тепло.

Эмма с Рустемом поднимались с нами в лес и бегали по еще зеленой траве

Мы снова у любимого столика, откуда видны все Карпаты

Эмма с Рустемом вдохновенно скачут через лес, еще выше

Вот мы и поднялись на полонину

Здесь мы отдыхали, а Эмма и Рустем игрались

На следующий день мы снова пошли туда же

А потом верхней лесной дорогой пошли обратно, чтобы спуститься возле столика. Это был последний теплый день перед похолоданием

Рустем обожает такие прогулки. Он внимательно смотрит в чащу

На следующий день похолодало, и горная трава словно поседела

Но когда вышло солнце, казалось лето вот-вот вернется

А Рустем словно бы ничего не замечая, и дальше весело скакал

И опять они самозабвенно игрались

Потом мы отдыхали, я сидела в телефоне, а Рустем уже начал мерзнуть

Потом солнце снова вышло, но стало очень холодно. Эмме, правда, было нипочем.

Когда Рустем занят обнюхиванием следов, он тоже ничего вокруг не замечает

Разве что Эмма своими играми может его отвлечь

Мы ходили по холмам, где деревья внезапно утратили листву

Но собаки наши были счастливы

Вот так и настало 1 ноября. Эмма спала в нашей комнатке, а Рустем валялся на кресле

comments

Гвендолен Ханке. Зеркало Айменгардт. Глава 19

2026-05-10T20:31:34Z

Август 1243 года

Запечатанное письмо в ее руках было тяжелым. Ее ноги словно приклеилиись к порогу. Посланец только что ушел. Ее пальцы ощупывали печать – печать брата Феррера, инквизитора еретических извращений, того самого, злоупотребления которого вызвали бунты в Нарбонне.

Дверь осталась открытой. Она видела, как Элис и Эрмессент приближаются, болтая, неся в руках шерсть, которую они собирались прясть, чтобы сделать покрывала и пеленки для новорожденного. Беременность Эрмессент уже подходила к концу, уже завершался восьмой месяц. Несмотря на страхи Айменгарт, ее юная золовка, поддерживаемая женщинами, которые разделяли ее жизнь, переносила беременность неплохо. Конечно, она целый день чувствовала себя очень усталой, а знойное лето делало ее ношу еще тяжелее. И в самом деле, ее живот был огромных размеров. Женщины в деревне говорили, что никогда не видали такого раздувшегося чрева у такой худенькой будущей матери. Поэтому предстоящие роды беспокоили Айменгарт. Она ничего не говорила Эрмессент, чтобы не пугать молодую женщину. Однако она не могла не спрашивать себя о том, не слишком ли слаба и хрупка Эрмессент для того, чтобы привести на свет наследника Мазероллей, по всей видимости, такого же крупного, как и его предки. По ее просьбе Гайларда регулярно обследовала будущую мать. И та обязала Айменгарт сделать все возможное, чтобы роды наступили до того, как закончится девятый месяц беременности. Потому что, полагала мудрая женщина, ребенок слишком большой и рискует не пройти…

Инстинктивно Айменгарт спрятала письмо в складках своего блиота. Но острые глаза Элис заметили этот быстрый жест – слабость возраста вовсе не повлияла на живость ее духа.

- Айменгарт, - начала она почти шутя. Однако приблизившись, увидела побледневшее лицо невестки. - Покажи мне, что ты там прячешь.

- Тогда пойдем в дом и закроем дверь. Лучше, чтобы вся деревня не была в курсе!

Перед тем, как поговорить о письме, Аймнгарт настояла на том, чтобы золовка уселась поудобнее и выпила чашу воды. Снаружи было слишком жарко, и даже внутри каменных стен воздух был тяжелым. А опасность шока могла стать фатальной как для Эрмессент, так и для будущего ребенка.

- Ну, вот что я от вас прятала: это письмо с печатью брата Феррера, инквизитора Тулузской епархии, который принял эстафету от своих собратьев, убитых в Авиньонет.

- Письмо? – переспросила Эрмессент. – Что там может быть и кого оно касается?

- Разумеется, там находится вызов в суд. – ответила Элис, тоже медленно садясь на лавку. Ее дыхание, и так затрудненное, стало свистящим. Хотя она никогда не жаловалась, движения давались ей уже с трудом.

Печать брата Феррера сломалась с глухим треском. Айменгарт пробежала глазами строки. Ее руки не дрожали, когда она передавала письмо золовке, которая тоже умела читать.

- К сожалению, оно касается нас всех, и ни почтенный возраст Элис, ни твоя беременность не могут ничего здесь изменить.

Эрмессент внезапно обхватила руками свое огромное чрево. Ее лицо исказила гримаса боли. Она протянула руки, чтобы взять письмо, но они задрожали, и она опустила их еще до того, как пальцы коснулись пергамента.

- Прочитай мне, я не в силах!

«Мы, брат Феррер, милостью Божьей инквизитор Тулузы, вызываем Элис, вдову Арнота де Мазероля, Айменгарт, супругу Пейре де Мазероля, и Эрмессент, супругу Арнота де Мазероля, свидетельствовать в суде в следующую субботу в Лиму перед нами лично, чтобы ответить на некоторые вопросы касательно католической веры, о которых мы желаем знать истину, а также на другие вопросы, если понадобится…»

- Нет, только не я! Я не вынесу этого, мне слишком страшно, - разрыдалась Эрмессент. – И Лиму слишком далеко – как мы сможем туда добраться? А как мой ребенок? Он ведь может появиться на свет со дня на день!

- Да, отныне, дочь моя, нам следует отравляться в путь, чтобы предстать перед инквизиторами, - иронически ответила Элис, - поскольку после убийства в Авиньонет они больше не осмеливаются приезжать на место, чтобы допрашивать обвиняемых, они слишком нас боятся. Они останавливаются только в тех местах, в которых уверены… Мы сядем на лошадей, чтобы проделать этот путь, путешествие займет дня два, поскольку ни я, ни Эрмессент не сможем ехать быстро.

- Мой отец владеет еще одним домом в Лиму, - добавила Айменгарт, - и мы там остановимся. Я хорошо знаю как город, так и дорогу туда.

Эрмессент всё рыдала. Ее плач перешел в крики. Она упала на землю, вцепилась в ноги свекрови:

- Обещай мне, что когда мы туда придем, все трое, обещай мне, что они нас не осудят… Что они не посадят нас в тюрьму. Скажи мне, Элис, я тебя умоляю, скажи мне, что мы все вернемся, что мне не доведется рожать ребенка в тюрьме Инквизиции!

- Не переживай так, это плохо в твоем состоянии. Конечно же, ты вернешься. Самое худшее, что ты можешь получить, так это ношение крестов.

Без сомнения, Эрмессент не посадят в тюрьму. Но в отличие от золовки, от Айменгарт не ускользнуло то, что Элис не говорит о своей собственной судьбе. Потому что правда, которую она не осмеливалась открыть Эрмессент, состояла в том, что рецидивистов, то есть «вновь впавших в ересь», после того, как они уже отреклись перед трибуналом Инквизиции, в лучшем случае ждет вечное заточение, а в худшем – смерть на костре.

На следующий день, во вторник, Элис послала крестьян из Гайя в Фанжу. Они должны были отравиться в дорогу самое позднее за два дня, чтобы прибыть в означенную в письме субботу. Но даже на лошади дорога была трудной для нее и Эрмессент, и они должны были часто останавливаться. Фанжу находилось почти на полдороге между Гайя и Лиму. Элис рассчитывала провести там первую ночь. Будучи родом из этого города, она сохраняла с ним многочисленные связи, и ее посланец должен был возвестить о прибытии трех дам де Мазероль.

Арнота не было в течение нескольких дней. Никто не знал, где прячется его брат Пейре со времени окончания восстания графа Раймонда. Пейре Лауренк все время жил в Монсегюре. Все мужчины из их окружения были далеко, и крестьянин, посланный в Фанжу, должен был сразу же вернуться, чтобы затем сопровождать их до самого Лиму. Но в среду вечером он не появлялся еще в доме Мазеролей, и никто его не видел. А между тем время поджимало. Если они вовремя не предстанут перед трибуналом Инквизиции, то будут осуждены заочно и отлучены.

На заре в четверг Элис, не обращая внимания на плач и тревогу Эрмессент, дала приказ к отбытию. Она прекрасно знала дорогу, которая вела в ее родной город, и была уверена в том, что они и сами смогут найти дом, который отворит им двери на ночь.

Айменгарт следовала указаниям свекрови, не переча ей. Единственная из трех дам де Мазероль, она находилась в полном расцвете сил. Она подготовила лошадей с первыми лучами солнца, возвещавшими, что день будет очень жарким. Она помогла Элис оседлать лошадь. Лицо старой дамы исказилось от боли. В течение нескольких секунд, скорчившись на спине лошади, она стискивала зубы, но потом собралась с силами, взяла в руки поводья и изо всех сил пришпорила коня. Несмотря на пожилой возраст и упадок сил, в этот момент она ужасно напоминала своего сына Пейре, до такой степени гордого, что он никогда не выказывал ни малейшей слабости и никогда не признавал себя побежденным…

Затем Айменгарт, которая двигалась, словно ведомая чужой волей, нашла Эрмессент в доме и почти насильно заставила ее тоже сесть на лошадь.

Дамы не поехали по большой дороге, которая вела прямо к воротам укреплений. Они предпочли держаться в тени от любопытных взглядов и вопросов, которые в любом случае возникнут при виде трех женщин, которые едут куда-то без всякого сопровождения мужчин. К тому же Элис снова должна была нашить желтые кресты на свою одежду. Если можно было бы иметь хоть малейшую надежду на то, что инквизитор окажет к ней милосердие, прежде всего следовало убедить его в том, что она соблюдает условия своего отречения и приговора Гийома Арнода…

Когда они покинули укрепления, Айменгарт инстинктивно поехала во главе их маленького отряда, в то время, как Элис указывала дорогу и определяла, где остановиться. И они останавливались часто. Еще до того, как солнце достигло зенита, оно уже безжалостно палило, а это обязывало их ехать медленно. Они отдыхали больше, чем раз в час. На каждой остановке Эрмессент слезала с лошади и делала несколько шагов, чтобы заставить кровь циркулировать в опухших ногах, а потом, затаив дыхание, легонько присаживалась, чтобы опереть тяжелое чрево о бедра. Элис не слезала с лошади, для нее было слишком больно двигаться. Она только искала место в тени и опиралась о дерево, чтобы облегчить боль в суставах. Айменгарт заботилась о лошадях и обеих женщинах, не говоря ни слова. Она ни о чем не думала. Ее голова была пустой еще со времени окончательного отъезда, возможно, со времени утраты ее мужа, со времени ужасного убийства инквизиторов, с того времени, как она участвовала в этом желании убийства и мести, и, что еще хуже, что она чувствовала внутри себя, с того времени, как ее мать унесли в молчаливую тьму воды Туйре. С того времени какая-то апатия овладела ее сердцем, а ее дух не желал выходить.

Однако когда перед ее взором показались высоты Фанжу, ее вроде бы потерявшее чувствительность сердце внезапно раскрылось. Этот изящный холм под лазурным небом надежды зазвучал в ее ушах хором заботливой любви ее отца, беззаботной легкостью ее юных лет, красивыми кудрями юной рыжеволосой девы, которыми трепал ветер, а та шептала сладостные и непристойные тайны о непокорном рыцаре. Она словно слышала ликующую песнь о том, как первый раз она встретилась взглядом с этими черными глазами, чтобы навсегда потерять в них свою душу, в тот весенний день уже тринадцать лет назад, в тот весенний день, когда она, еще не осознавая того, отдала все свое естество, свое тело, сердце и дух Пейре, и навсегда…

Подчиняясь порыву, она хлестнула лошадь и поскакала рысью, оставив позади Элис и Эрмессент, пока свекровь криками не вернула ее к реальности.

Жара уже достигла апогея, когда они прибыли в деревню. Дома и улицы словно спали и казались покинутыми. Айменгарт не знала, куда именно двигаться и где они остановятся, но направлялась к вершине холма и деревни, в то место, где некогда обитала дама Кавайерс и где был заключен ее брак. Однако она знала, что Кавайерс, совладелица Фанжу, много лет назад оставила деревню и уже умерла. Сразу же после последнего визита Айменгарт в ее дом она приняла монашеские обеты у доминиканок в Пруйле, в этом монастыре, основанном святым Домиником незадолго до начала крестового похода против Лангедока с целью «обратить» еретических женщин в католическую веру. Именно за стенами этого монастыря, у подножия величественного холма Фанжу, дама де Кавайерс закончила свои дни.

Думала ли и Элис перед тем, как уезжать, о прекрасных временах своего детства, когда край был свободен, и ничто не стояло на пути ни у Добрых Христиан, ни у их верующих?

- В Монреале, недалеко отсюда, когда я только вышла замуж и мне еще не было двадцати лет – задолго до того, как с Севера прибыли крестоносцы – я часто бывала в домах Добрых Христиан, которые в те времена были очень многочисленны, и слушала проповеди с моим покойным мужем Арнотом и его братьями, Райнесом и Пейре.

Ее взгляд был устремлен вдаль. Айменгарт и Эрмессент слушали, не зная даже, действительно ли для них предназначены объяснения Элис.

- Одна из моих подруг, которых у меня было предостаточно, выросла в Монсегюре, живя там со своими родителями. Оба они были монахами нашей веры. Ее звали Ратавия. В ту эпоху – в те прекрасные годы, которые вы, дочери мои, никогда не имели возможности узнать – она была супругой сеньора д’Алень по имени Маури. Я увиделась с семьей д’Алень намного позже, особенно когда навещала свою сестру, тоже монахиню, которая жила в их деревне незадолго до начала королевского крестового похода, за несколько лет до того, как ты переехала к нам, Айменгарт. Сын этой пары, которого тоже звали Маури, женился на Гильельме из семьи Фест из Фанжу. Эта семья тоже была очень благочестивой – ее мать Эксклармонда, если мне не изменяет память, сделалась Доброй Женщиной. А юный Маури, как и наш Пейре, сражался вместе с юным Тренкавелем в его восстании, он тоже стал рыцарем-фаидитом. В любом случае, мне кажется, что эта Гильельма де Фест всегда жила в Фанжу, и учитывая то, что ее семья является одной из наиболее верных нашей Церкви, мы можем попросить ее приютить нас на эту ночь. И возможно, нам удастся встретить мужчину, которому можно довериться, чтобы он сопровождал нас до самого Лиму.

- Смотри! – внезапно вскричала Айменгарт, - кто-то подошел к бывшему дому дамы Кавайерс. Этот человек нетерпеливо вертит головой во все стороны, словно ждет кого-то, кто должен прибыть сюда.

По-видимому, этот человек делал им знаки рукой, как будто узнал их.

- Это Понс, - первая приметила Элис, несмотря на свое слабое зрение, - человек, которого я послала сюда. Он должен был вернуться в Гайя, чтобы сопровождать нас.

- Почему ты ждешь нас здесь, разве мы не уговорились о месте, где ты должен был нас встречать? – обратилась Элис к крестьянину, обеспокоенная сложившейся ситуацией.

- Не будем говорить здесь, на улице, тут повсюду прячутся любопытные уши, даже за закрытыми дверями… Уйдем отсюда, я приведу вас в место, где можно провести ночь. Ни о чем не беспокойтесь. Вам следует удалиться от Фанжу. Вам придется снова сесть на лошадей и провести еще два или три часа в пути!

Эрмессент вздохнула, изможденная жарой, тяжело переносимой в ее состоянии. Но она послушно последовала за ним, не выражая явного беспокойства, в отличие от Айменгарт, которая удивилась, что они не остались в Фанжу.

- Я прежде хочу знать, что происходит, а не слепо следовать за этим человеком, которого я едва знаю, - прошептала она на ухо Элис.

- С моей точки зрения, мы ничем не рискуем. Я доверяю Понсу. И потом, - добавила она, равнодушно пожимая плечами, - мне кажется, вряд ли что-то может ухудшить наше положение…

- Надеюсь, ты права.

Выйдя из опустевшей деревни, где только ящерицы повылезали из своих укрытий, чтобы погреться на солнышке, они вначале двинулись на восток, по дороге, которая вела на Каркассон. У подножия Фанжу Айменгарт увидела монастырь Пруйль, тюрьму для обращенных дам… Эти стены, еще больше, чем церкви, возбуждали в ней какой-то неопределенный страх.

Первые серые облака показались на горизонте. Вскоре на дам могла обрушиться сильная гроза. Однако после стольких палящих дней без дождя они надеялись хотя бы освежиться.

Сразу же после Пруйля Понс, который шел подле лошадей, направился к югу, по маленьким дорожкам Разес, без сомнения, параллельным большому тракту, по которому они должны были идти, чтобы попасть в Лиму. Их проводник тщательно обходил всякое жилище, еще более продлевая им дорогу. Айменгарт не могла понять этих предосторожностей. Они казались ей неоправданно чрезмерными. Конечно, их обвиняли в ереси, однако они не были беглецами, и не должны были ни от кого скрываться. Наоборот, направляясь в Лиму, они демонстрировали, что слушаются вызова Инквизиции.

Шли часы, а они все никак не прибывали к месту назначения. Если исходить из длины проделанного пути, то они уже должны были приближаться к Лиму. И только тот факт, что Элис узнала одну из дорог своей юности, как-то утешал Айменгарт. Действительно, ее свекровь, погрузившись в счастливые воспоминания, блуждала взглядом по лесистым холмам и сухой земле. А Эрмессент, наоборот, все чаще и чаще припадала к крупу лошади с выражением боли на лице. Ее золовка боялась, что вот-вот наступят первые схватки, знаменующие близкие, слишком скорые роды.

Показалась еще одна деревня, а небо уже было черным от туч. Первые раскаты грома донеслись издалека. На этот раз Понс направился прямо к жилищу.

- Так значит, мы едем в Алень?

Голос Элис, наконец-то нарушивший молчание, был почти радостным.

- Именно, - ответил крестьянин. – Вы будете ночевать в доме Гильельмы, супруги Маури де Алень, о которой ты мне говорила. Но она больше не живет в Фанжу.

- Тогда как ты встретил ее, и почему столько таинственности? – упрекнула его Элис.

- Я объясню вам позже, когда прибудем в хорошее место.

Решительно, этот человек не был слишком болтлив. Было ли ему что скрывать? Айменгарт становилась все более и более недоверчивой. С другой стороны, она не понимала, по какой причине их могли бы заманивать в ловушку. Они уже были в нескольких метрах от домов деревни, когда начали падать первые тяжелые капли, возвещающие сильный ливень.

И действительно, ее подозрения были оправданы. Внезапно кусты у дороги раздвинулись с треском, и оттуда выскочила черная лошадь, несущая вооруженного до зубов и облаченного с ног до головы в латы рыцаря. Лошадь, галопируя с безумной скоростью, остановилась перед женщинами. Айменгарт осадила своего коня, который опасно встал на дыбы. Она чуть не упала на землю, прямо под копыта, однако всадник, остановившийся прямо перед ней, одним махом сорвал шлем с головы. Показались длинные черные пряди, густая борода обрамляла некогда бритое лицо, и эти черные глаза…

Железные руки Пейре подхватили ее и поставили на землю.

Он приказал Понсу отвести двух других женщин как можно быстрее в сухое место, где они могли бы, наконец, отдохнуть, а также не забыть о лошади его жены. Не оставляя Айменгарт ни на секунду, он посадил ее рядом с собой на лошадь и понесся вскачь. Ливень немилосердно обрушился на них. За несколько секунд их одежды промокли до нитки. Вода струилась ручьями по длинным, гладким волосам Айменгарт. Но она больше не чувствовала дождя и не слышала грома. Даже кольчуга, которая прижималась к ее спине, не причиняла ей ни малейшей боли. Рука Пейре держала ее, и жизнь снова начала струиться в ее жилах. Ее сердце словно освободилось от тяжелых оков. Кровь и отчаяние, которые связывали ее, вдруг унеслись куда-то…

Когда они оказались вне видимости возможных прохожих, Пейре остановил лошадь. Дождь утих, солнце вновь посылало лучи, пронизывающие радугу. Теперь очень бережно Пейре помог жене спешиться. Ее ноги еще не успели коснуться земли, как их губы встретились. Пейре освободился от своих доспехов, бросил оружие на землю. Руки Айменгарт тут же проникли под его рубашку, которая полностью намокла и облепила его тело. Она хотела чувствовать тепло его кожи, она хотела касаться, вдыхать, пить, слить его душу со своей. Она снимала его одежды, одну за другой. Она хотела исследовать все его тело, ощупать каждый сантиметр кожи. Ее рубаха упала на землю, она была нагая перед ним, нагим, тела прижимались друг к другу, такие близкие, слившиеся, переплетенные, скользкие и влажные от дождя. Но расстояние между ними было еще слишком большим, почти болезненным. Губы Пейре впились в ее уста, она потерялась в его жгучих от желания поцелуях, руки Пейре скользили по ее длинным светлым волосам, пропитанным водой, как будто она только что поднялась из розовой купели новобрачной. Они упали на колени, их тела были прижаты друг к другу, языки соприкасались. Пальцы Айменгарт царапали спину мужа, спускались, оставляя матовые следы на его коже, сжимали его ягодицы. Она полностью легла на землю, вытянулась на влажной траве, прижалась к ней. Ее руки все еще охватывали его ягодицы, ее бедра раздвинулись. И он проник в нее, пока она не почувствовала его очень глубоко в своем теле. Ее тело двигалось в ритме дыхания Пейре. Он двигался очень медленно. Иногда он останавливался на несколько секунд, чтобы устремить свой черный взгляд в глаза жены, голубые, как небо Фанжу. Слезы катились из ее глаз, настолько их слияние было болезненным для нее. Наконец он ускорил ритм. Ее движения стали резкими, раскованными, словно она освободилась. Пейре взял голову жены в руки, прижался к бледным щекам, вцепился в ее волосы. Айменгарт едва не потеряла сознания, когда их тела извивались и вздрагивали. Они вместе закричали, завопили, изливая свое наслаждение, любовь и боль…

После грозы облака рассеялись, а на их месте, когда настала ночь, появилось звездное небо. Лежа на траве, прижимаясь друг к другу и чувствуя биение сердца другого, Айменгарт и Пейре не спали. Они так жаждали этих нескольких часов, что этой летней ночью у них не было ни единой минуты, чтобы задремать.

- Как ты мог знать, что я поеду этой дорогой, Пейре, я никак не могу этого понять. – Пальцы Айменгарт рисовали круги, лаская тело мужа, которое стало более крепким со времени ее брачной ночи.

- Я знал, потому что я был у выхода, когда вы проезжали мимо…- Он улыбнулся, глядя на недоверчивое лицо жены. – Тебе следует знать, что во время восстания графа Тулузского Маури де Алень сделался моим товарищем по оружию. Мы оба стали разыскиваемыми фаидитами, и с тех пор мы прятались вместе. В последние недели мы особенно часто бывали в лесах в округе Алень, а иногда даже проводили несколько ночей в разных домах деревни. Жена Маури, Гильельма де Фест, нам помогала. Она устраивала укрытия и приносила нам провизию. Два дня назад она отправилась в Фанжу, чтобы навестить своих родных. Там она встретила Понса, крестьянина, которого моя мать послала в Фанжу и дала ему приказ обратиться именно к ней, чтобы она нашла вам жилье. Тогда Гильельма привела этого Понса в мое укрытие, и я попросил его провести вас через Алень, но, конечно, с большой осторожностью. Я не мог упустить такой случай… После Авиньонет я никак не мог найти возможности послать тебе весточку, чтобы ты знала, где я, где меня найти и жив ли я еще. Но и теперь ситуация для нас не слишком хороша. Я даже не знаю толком, что с нами будет… Но мне тебя не хватало, моя сладкая Айменгарт… Итак, у Понса не было времени, чтобы вернуться в Гайя, но я попросил его ждать вас у бывшего дома дамы Кавайерс, и все эти повороты, которые вы проделали, были необходимы, чтобы выяснить, не следит ли кто за вами, чтобы обнаружить здесь нас, Маури и меня.

- Но почему именно дом дамы Кавайерс, мой Пейре?

Губы Пейре коснулись плеча жены. Он спрятал лицо в выемке ее шеи, не осмеливаясь взглянуть ей в глаза. Затем он заговорил медленно, тихо, взвешивая каждое слово:

- Еще до того, как я увидел тебя впервые, я уже попросил твоей руки у твоего отца. Узы между Изарном и мной, между деревнями Кейе и Гайя – привалами подпольной Церкви – были необходимыми, чтобы выжил наш клир. К тому же, я знал, что вы разделяете нашу веру. Таким образом, наш союз был уже предопределен. И когда я тебя встретил у дамы Кавайерс в ее доме в Фанжу, то увидел прекрасную молодую девушку. Это была ты – робкая, почти еще ребенок. Я видел твою белую кожу, твои золотые волосы, но я разглядел также и волю, которая скрывается за этой робостью, я хотел разжечь пламя внутри тебя, пламя, которое видел я один: я слыхал, как трубадуры пели о любви… и да, я встретил тебя, сладостную и чистую. Но я даже не знал, я не представлял себе, что ты можешь зажечь мое сердце и забрать его, что ты можешь его сжечь, и вдали от тебя я лишь пепел… Вот почему я ни секунды не сомневался, что ты подойдешь к дому дамы Кавайерс в Фанжу, где всё начиналось…

Его голос, обычно такой звучный, стих. Айменгарт чувствовала, как слезы текут даже по ее шее. А звезды внезапно как будто спустились к ним.

На заре Пейре уехал от стен Алень. Айменгарт одна зашла в деревню и без труда нашла дом Гильельмы. На ее сердце было тяжело. Наступит ли еще день, когда она вновь сможет обнять своего Пейре или это был последний раз? На ее сердце было тяжело, хотя звезды, гаснущие при первом свете дня, продолжали освещать ей путь…

До Лиму было уже не очень далеко, и у трех женщин оставалось достаточно времени, чтобы идти довольно медленно, и чтобы Эрмессент и Элис не страдали слишком сильно от тяжелой дороги. Понс, крестьянин из Гайя, провожал их до самих дверей дома Изарнов. Сейчас в доме жила вдова благородного происхождения, которая предоставила им место, не задавая никаких вопросов.

Дамы ночевали вместе в одной комнате. Но если Айменгарт, которая раньше спала в этом доме и знала его с детства, сразу же ускользнула в глубокий сон без сновидений, Эрмессент не могла найти себе места. Ребенок постоянно толкал ее в чреве и она все время просыпалась, частые схватки чуть не разрывали ей внутренности, а страх терзал ее душу черными когтями.

На следующее утро на почти прозрачной коже Эрмессент появились темные пятна. По дороге к трибуналу она постоянно поддерживала живот руками, как если бы этот ребенок мог бы внезапно ее спасти. Когда женщины зашли в залу трибунала, Айменгарт должна была поддерживать золовку. Та так дрожала, что не могла стоять прямо. А в зале царила густая атмосфера страха. На Айменгарт нахланули воспоминания о воскресенье, когда в церкви Лаурака был провозглашен первый приговор Элис.

Инквизитор, брат Феррер, был не один перед лицом обвиняемых. С ним был его товарищ-доминиканец, два нотариуса, ожидающих, чтобы переводить на местный язык вопросы, задаваемые на латыни, переводить и записывать ответы свидетелей, чтобы Инквизиция могла хранить показания, эти ужасные документы, которые служили для того, чтобы обвинять других. Ведь именно такие документы отряд из Монсегюра уничтожил в Авиньонет. Три священника, родом из Лиму или его окрестностей, помогали трибуналу в качестве свидетелей. И, наконец, дюжина солдат была готова исполнять приказы инквизиторов и защищать их от гнева местного населения.

Пейре уже много рассказывал Айменгарт о брате Феррере, этом каталонском доминиканце, докторе теологии парижского университета, который вначале поселился в Нарбонне как помощник архиепископа Пьера Амиеля, того самого архиепископа, который сейчас осаждает Монсегюр. Затем он был назначен папским инквизитором и действовал со времени убийства в Авиньонет в Тулузской епархии. Еще со времен беспорядков в Нарбонне он был известен своим чрезмерным рвением и даже многочисленными злоупотреблениями.

Три дамы де Мазероль были не единственными, кого вызвали давать показания в судебном порядке в эту августовскую субботу. Как минимум еще десять других обвиняемых были здесь и оставались в зале во время допросов.

Голосом, преисполненным гордыни и неприязни, Феррер вызвал перед собой Айменгарт. Он говорил на латыни и обращался исключительно к своему нотариусу, упрямо игнорируя присутствие обвиняемой. Он даже ни разу не взглянул на молодую женщину, когда она приблизилась к представителям трибунала. Ни разу во время допроса его взгляд не скользнул по ней, словно он мог бы оскверниться, всего лишь посмотрев на нее…

Вопросы, которые он задавал всем и каждому обвиняемому, были одни и те же. Он желал знать количество их встреч с Добрыми Христианами и Добрыми Христианками, которых он называл еретиками. Он хотел знать, о каком обряде идет речь, и прежде всего он желал, чтобы ему назвали имена всех других верующих, присутствовавших при встрече. Вопросы поизносились монотонным голосом, но они были ужасны. Инквизитор, казалось, был уже информирован о малейших подробностях их религиозной жизни, а количество обвинений казалось чрезвычайным.

После того, как Айменгарт поклялась говорить правду о своих «преступлениях ереси», то вначале коротко отвечала на вопросы. Она призналась, что в первый раз видела еретиков в Кейе, на мельнице, недалеко от берегов Туйре. После некоторого замешательства она назвала имя Раймонды де Кук и признала вовлечение в ересь своих родителей. Слова Пейре, который умолял ее ничего не отрицать, все еще звучали у нее в голове. Она пыталась вспомнить о первых встречах с Добрыми Христианами в Гайя после своего брака.

Но брат Феррер хотел знать не только имена еретиков. Он стал настаивать, он хотел знать имена верующих, ему нужны были имена верующих. Айменгарт видела их, лица верующих. Она видела лица, но одно лицо выделялось среди других. Лицо в обрамлении черных, гладких и блестящих волос, еще молодое в то время. И она видела Гайларду сегодня, как та тянет позади себя раненную ногу, с морщинистым и усталым лицом. Ее волосы стали совершенно седыми, но взгляд оставался нежным и спокойным. Нет, она не могла, она не могла произнести ее имя, и она не могла предавать тех, кого она любила.

Но инквизитор не отставал. Он слишком многое о ней знал. Она была очень скомпрометирована ересью, супруга известного фаидита из Лаурагес. Вопросы падали и впивались в нее как ранящие до крови стрелы. Она отрицала, пыталась лгать, прибегать к уловкам. Потом она впала в панику, и решившись никого не выдавать, замолчала. Словно упрямый ребенок, она стояла перед трибуналом и отказывалась говорить. Из ее уст не вырвалось больше ни единого слова.

Брат Феррер не горячился. Он привык к такому поведению. Спокойным голосом он отдал приказ запереть ее на несколько дней в тюрьме – чтобы у нее было достаточно времени поразмышлять и вспомнить многочисленные подробности, которые ускользают из ее памяти. Один из солдат схватил ее, заломил ей руки за спину и связал их. Она видела, как в глубине залы Эрмессент согнулась в рыданиях, а Феррер без всякого перерыва назвал имя следующей обвиняемой: Элис.

Старая дама еле держалась на ногах. По ее лицу читалось, что она изо всех сил старалась скрыть свои физические страдания от инквизитора, чтобы не выказать ни малейшей слабости. Ее спина была сгорблена, она выглядела очень маленькой, миниатюрной, однако, несмотря на свою хрупкость, держалась с бесстрастным спокойствием и достоинством.

Элис призналась. Хотя она уже исповедовалась перед Гийомом Арнодом, она призналась в том, что уже после этих свидетельских показаний продолжала встречаться с еретиками. Она признала не всё, а только то, чего не могла отрицать, но, тем не менее, назвала достаточно имен, чтобы инквизитор убедился в ее доброй воле повторного обращения. Айменгарт наблюдала за всем этим, а руки, связанные за спиной, болели. Она была уверена в том, что исповедь ее свекрови тщетна. Она была и остается рецидивисткой в глазах трибунала, а брат Феррер был известен чем угодно, лишь не милосердием.

Когда Элис закончила давать показания, инквизитор приказал отвести ее к Айменгарт, не сделав при этом никаких пояснений. Он вызвал Эрмессент, которая в глубине залы дрожала, распластавшись на земле. Он вызвал ее, но она никак не отреагировала. По знаку Брата Феррера двое солдат подошли к ней, подняли ее под руки и притащили прямо к нему. Они поставили ее на ноги. Но она тут же вновь упала на колени. Ее огромный живот ударился об пол. Ее остекленевшие от ужаса глаза были неподвижно устремлены на инквизитора, она смотрела на него, словно жертва на палача. Феррер, совершенно не тронутый этой печальной сценой, продолжал действовать согласно процедуре, и потребовал у нее поклясться говорить правду. Едва он закончил свою фразу – и нотариус еще не успел перевести его слова, как Эрмессент подползла по каменному полу к нему и лихорадочно обняла его за ноги:

- Сжальтесь! – вопила она, - сжальтесь…

Ее зрачки бессмысленно вращались, по подбородку текла струйка слюны.

Брат Феррер дернул ногой, словно пытаясь стряхнуть отвратительное насекомое. Его голос стал визгливым:

- Избавьте меня от этого! В застенок их. Как мне отвратительна вся эта еретическая порода! Через несколько дней в тюрьме они одумаются, изменят свое поведение и будут выказывать хоть немного почтения.

Тюрьмой была комната в небольшом здании. Было ли оно построено с той целью, чтобы в нем содержались узники Инквизиции, или это был дом, перестроенный в тюрьму по случаю? Они не знали. Айменгарт не припоминала этого здания во времена своего детства.

Дамы де Мазероль находились в этой зале с дюжиной других обвиняемых. В комнате не было никакой мебели. Там стоял только большой горшок, который служил узникам для того, чтобы они могли облегчиться. Их ужин сводился к куску сухого хлеба и воде.

Узники жались друг к другу. Им трудно было уснуть, лежа на полу, без одеял, в густой атмосфере страха. Постоянно раздавались вздохи, плач и крики ужаса, сопровождавшие неспокойный сон тех, кто смог впасть в забытье в этой зале.

Эрмессент вела себя тихо с тех пор, как их привели в это мрачное место. Ее охватила странная апатия. Слезы наконец перестали литься ручьем. Ни одно слово не вырывалось из ее уст, ни одно движение не оживляло ее тело. Как только ее привели в тюрьму, она легла прямо на землю и закрыла глаза. Элис легла возле нее, а Айменгарт расчесала ей совершенно запутавшиеся локоны, вытерла лицо рукавом рубахи, смоченным водой, а затем положила голову Эрмессент себе на живот, чтобы та могла хоть немного поудобнее устроиться. Молодая женщина давала делать им с собой все, что хотят, но не говорила и не открывала глаз.

Айменгарт внезапно проснулась. Остальные узники спали. Вонь блевотины и экскрементов заполнила комнату, а по полу, по-видимому, сновали крысы. Еще один непонятный звук, словно кто-то скребся, исходил как будто из стены возле нее. Эрмессент больше не лежала рядом с ней… Айменгарт привстала. Ее глаза начали привыкать к окружающей темноте. И вот она увидела свою золовку возле стены. Эрмессент царапала ногтями шершавую поверхность камней. Рукава ее рубахи были красными.

- Нет, Эрмессент, нет, не делай этого!

Айменгарт бросилась к золовке, схватила ее обеими руками и прижала к груди. Голова Эрмессент упала ей на плечо, колени ее ослабели.

Ужасный крик Айменгарт разбудил всех узников. Вместе они сделали ложе из многих одежд и уложили туда Эрмессент. Айменгарт оторвала рукава своей рубахи и забинтовала пальцы золовки. К счастью, раны были не серьезными, и жизнь Эрмессент была вне опасности. Но если ее жизнь была спасена, то этого нельзя было сказать про ее душу и дух…

Айменгарт осталась бдить возле Эрмессент, гладила ее по голове и успокаивала. Когда, наконец, та заснула, Элис сделала Айменгарт знак следовать за ней в другой угол залы. Прислонившись к стене, Элис сжала невестку в объятьях, ставших столь слабыми. Она взяла своими исхудавшими руками ладони Айменгарт:

- Айменгарт, дочь моя, я тебя умоляю, не упорствуй перед инквизитором. Я тебя понимаю, о, как я тебя понимаю. У тебя та же природа, что и у нас, Мазеролей, ведь можно сказать, что почти та же кровь течет в твоих жилах – и ты достойна моего Пейре… - Легкая улыбка осветила ее усталые черты. – Но если ты будешь отрицать всё и дальше, Феррер бросит тебя сначала в тесный Мур, в застенок, где ты будешь совсем одна, в кандалах. Но если и эта пытка не вырвет у тебя признание, Айменгарт, ты же знаешь, что нераскаявшихся ждет костер!

- Я пытаюсь, Элис, я пытаюсь. Пейре меня уже просил. Но у меня не получается. Я вижу лица перед собой, все эти лица. Они словно умоляют меня не предавать их… Я не могу…

- Айменгарт, ты должна. Ты сильная, самая сильная из нашей семьи, кто еще остался на свободе… Я знаю, на что ты способна, чтобы спасти своих близких, я знаю твою силу и волю с того вечера, в кипарисовом лесу, возле Лаурака… Ты не должна сейчас думать о тех, кого называешь, ты должна думать об Эрмессент и ее ребенке. Наверное, мне не нужно говорить тебе, что моя смерть близка, и конечно, меня не освободят, и, увы, я больше не могу рассчитывать на своего сына Арнота. Ты должна думать об Эрмессент, и поэтому ты сможешь. Она нуждается в твоей силе, и поэтому я хочу, чтобы ты ушла вместе с ней. Сделай это и для меня, потому что это всё, на что я могу надеяться в этой жизни.

Айменгарт попыталась сглотнуть, чтоб избавиться от этого огромного кома в горле, который мешал ей говорить. Изо всех сил она обняла старую маленькую женщину. И это объятие было ее обещанием…

Через два дня брат Феррер вновь вызвал Эрмессент и Айменгарт свидетельствовать перед трибуналом. Элис осталась в тюрьме. Она ожидала своего приговора. Все эти долгие часы, которые Элис и Айменгарт провели в глубине застенков, чувствуя, как от голода сводит живот, они терпеливо успокаивали Эрмессент, вновь и вновь объясняли ей малейшие подробности того, что она должна признать, когда наступит время ближайшего допроса.

При виде инквизитора напряженное тело Эрмессент опять задрожало, а из горла вырвались рыдания. Тем не менее, она смогла буквально исполнить советы Элис и Айменгарт, и поступила по примеру своей золовки, которая скромно исповедалась в еретических пристрастиях перед братом Феррером и отреклась.

Их приговор был зачитан спустя пять дней, которые они провели в тюрьме. Утром, прекрасным воскресным летним утром, когда их привели в церковь Лиму, чтобы выслушать сермон, как некогда в Лаураке, каждая из золовок твердо держала руку Элис. И старая дама де Мазероль, достойная вдова сеньора де Гайя, наследница одного из самых известных семейств Фанжу, верных Церкви Божьей с незапамятных времен, стояла, гордо подняв голову. Ее руки не дрожали, а глаза остались сухими, когда Феррер осудил ее, рецидивистку, на вечное заточение. Последний раз она тихонько сжала руки своих невесток, последний раз ее взгляд нежно скользнул по круглому животу Эрмессент, и сбиры Феррера увели ее. Куда – не знали ни она сама, ни ее невестки.

Эрмессент и Айменгарт, обе осужденные на ношение желтых крестов, тут же отправились дорогой на Гайя. Айменгарт не забыла обещания, которое она дала Элис. Она должна была быстро привести Эрмессент в дом, где ее ребенок, единственный законный наследник Мазеролей, смог бы появиться на свет с помощью умелых рук Гайларды.

Их лошади исчезли. Солнце уже перевалило за полдень. Эрмессент хотела продолжать искать лошадей, узнавать у обитательницы дома Изарна де Фанжу и ее соседей. Идея совершить всю эту дорогу пешком в таком состоянии ужасала ее. Но Айменгарт настаивала на том, чтобы уходить немедленно. Было практически невозможно совершить весь переход до Гайя в течение дня – даже ей, которая находилась в хорошей физической форме, понадобилось бы восемь часов безостановочной ходьбы, чтобы туда добраться. Но она надеялась на то, что они смогут дойти по крайней мере до Фанжу. А оттуда они смогли бы послать человека к Арноту, чтобы он прислал лошадь хотя бы к своей беременной жене.

На этот раз они пошли самой прямой дорогой. Им важна была скорость. Хотя небо затянули легкие облачка, жара в эту пору дня была удушающей. Земля под их ногами была сухой. С каждым шагом вокруг них поднимались столбики пыли. Через час пути у них пересохло в горле. Эрмессент становилось все труднее идти под тяжестью своего огромного живота, пот тек с нее ручьями, а дыхание сделалось прерывистым.

- Остановимся хоть на чуть-чуть, Айменгарт! Мне жарко, очень жарко, мой живот сильно тянет, а ноги так опухли, что мне кажется, будто я не могу их больше поднимать.

- Нет, Эрмессент, мы должны идти вперед. Пойми, мы обязательно должны добраться до Фанжу до вечера. Затем ты сможешь отдохнуть. Выпей хороший глоток воды и пойдем.

Айменгарт безжалостно взяла ее за руку и заставила продолжать путь. Она заставляла ее идти быстро, слишком быстро для женщины на девятом месяце беременности. Через час пути они добрались до поворота на Алень, откуда они могли пойти прямо на Фанжу, вместо того, чтобы делать крюк по холмам Разес. И тут стоны Эрмессент превратились в вопли:

- Айменгарт, остановись, остановись! – Она легла на землю, подложив руки под спину. – Бесполезно упорствовать, Айменгарт, начались схватки. В последние дни они приходили время от времени. Но теперь они постоянные и не прекращаются. Я не дойду до Фанжу, это невозможно.

- Но ты не можешь родить ребенка здесь, только со мной, без повитухи. Я сама никогда не рожала, и я не знаю, что делать, если что-то произойдет…

Но она тоже села, отчаявшись, у края дороги и закрыла лицо руками. Нужно было найти решение, обязательно, она ведь дала обещание Элис.

- Пойдем по дороге на Алень. – Она подняла голову. – Да, это возможно, мы можем добраться до Алень. Деревня приблизительно в часе пути отсюда. Схватки длятся несколько часов перед тем, как родится ребенок. Мы вернемся к Гильельме де Фесте. Она откроет нам двери. Она знает, как нам помочь. В путь, Эрмессент! Мы будем идти медленно, я тебе помогу, я тебя поддержу.

- Я не знаю, Айменгарт, я сомневаюсь, что я смогу дойти туда … Я попробую идти. В конце концов, рожу я здесь или несколькими метрами дальше, это уже не суть важно…

Айменгарт обняла золовку за талию, чтобы облегчить ей шаг, и они с трудом двинулись в путь. Но схватки не прекращались. Они становились все болезненнее и все сильнее сотрясали тело Эрмессент. Каждые две или три минуты молодая женщина останавливалась, тяжело дыша, она горбила спину и опиралась на бедра. Айменгарт поддерживала ее сзади, обнимая за плечи. Почти нечеловеческие крики раздавались между холмами, леденя кровь Айменгарт, которая отчаянно пыталась справиться со своей паникой, чувствуя себя бессильной перед этой сценой и видя, как ее золовка корчится в муках, силу которых она даже не могла представить.

Ни та, ни другая не знали, сколько времени прошло с того момента, как они покинули битый тракт. Они окончательно остановились в маленькой рощице, в укрытии от взоров других путешественников. Айменгарт прекратила понукать золовку продолжать путь. Теперь схватки стали более частыми, и стало невозможно идти в перерыве между ними. А Эрмессент была слишком слабой. Ей следовало хранить силы, чтобы суметь вытолкнуть ребенка. Солнце набросило красное платье на горизонт, что предвещало закат. Лёжа на земле с согнутыми коленями, поддерживаемая золовкой, Эрмессент тужилась. Айменгарт больше не могла различить начало и конец каждой схватки, крики не прекращались ни на секунду. Лицо Эрмессент, обычно бледное, сделалось багровым, глаза, казалось, вылезали из орбит, губы лопались и кровоточили от того, что она кусала их зубами, слипшиеся от пота волосы спутались. Ее рубаха была мокрой от пота, от вод, которые отошли, и на ней выступили первые капли крови. Айменгарт не могла сделать ничего иного, как держать ее, несмотря на судороги, которые начали свожить ее руки, и время от времени обтирать мокрое от пота лицо Эрмессент.

Вопросы без ответа вертелись в ее голове. Что будет, если Эрмессент не сможет родить этого ребенка? Должна ли она будет идти за помощью – даже рискуя оставить мать умирать одну в лесу, а ее ребенок может в то же время умереть во чреве? И что она будет делать, когда ребенок не сможет сделать первый вдох, если он не будет жизнеспособным? Изо всех сил она припоминала ночной разговор с Элис, слова утешения, припоминала слезы Пейре под звездным небом… чтобы помешать своим рукам дрожать, чтобы помешать катиться слезам отчаяния…

И произошло чудо. Голова, большая и красивая голова появилась между бедер Эрмессент. Айменгарт мягко уложила золовку на землю, держа эту голову, и с последней схваткой вышел ребенок. И тут же другой крик раздался в лесу, крик, полный надежды. Новорожденный был очень крупным. Его кожа была светлой, как у Эрмессент, а большие глаза очень синими. Прекрасно сформированная голова была полностью покрыта волосами, а, в отличие от других новорожденных, его кожа была гладкой, без малейших складочек. Айменгарт несколько секунд не отрывалась от созерцания красоты своего племянника, она осторожно взяла его на руки и вдохнула его сладкий запах. Она заплакала навзрыд, и не сдерживала слез, а положила мальчика на чрево матери. Но Эрмессент вновь сотрясли схватки, пока не вышла плацента. Айменгарт разрезала пуповину своим ножом. Она завернула ребенка в блиот Эрмессент, а потом сняла с нее рубаху. Тело золовки в последний раз сотрясла судорога. Сразу же после этого молодая мать уснула, повернув лицо к младенцу, лежащему подле нее. Айменгарт очистила ее лицо уже и так грязной рубахой. Она сняла блиот, накрыла Эрмессент собственной рубахой и надела блиот на голое тело. Затем она собрала плаценту рубахой Эрмессент, вырыла небольшую ямку в сухой земле, положила все туда и засыпала землей.

Мать и ребенок крепко спали, их дыхание было ровным. Этой ночью все стало таким мирным, спокойным… Но Айменгарт не могла спать. Она была слишком возбуждена пережитым... Она взяла ребенка на руки, осторожно, чтобы не потревожить его сон. Укачивая его, она смотрела на звезды, такие сияющие и далекие. Ей казалось, что она видит лицо Элис, далеко, еще дальше, чем звезды, и оно нежно на нее смотрит.

- Вот твой внук, красивый и достойный… Я сдержала свое обещание.

На секунду ее сердце что-то кольнуло, легко, как далекий свет звезд.

На следующее утро Гильельма де Фесте открыла двери двум усталым, грязным и ужасно одетым женщинам. Она приняла их, нашла им новые одежды и приготовила укрепляющие блюда для Эрмессент. Через четыре дня человек, которого она послала в Гайя, вернулся с Арнотом де Мазеролем. Сеньор Гайя не спросил, почему Элис больше нет с ними, а его лицо осталось каменным, когда Эрмессент представила ему наследника, маленького Арнота. Он поблагодарил Гильельму за помощь, посадил жену на лошадь, которую привел для нее, и дал ей на руки ребенка. Айменгарт должна была следовать за ними пешком.

- Останься еще на минутку, - зашептала ей Гильельма на ухо, когда Айменгарт собиралась уходить. - Я должна с тобой поговорить. – Она подождала, пока Арнот переступит порог и окажется снаружи. – Маури, мой муж, вместе с твоим покинул эти места сразу же после твоего отъезда. Пейре опасался, что ты вынуждена будешь выдать их укрытие инквизитору. Он предпочел удалиться. Маури сказал мне лишь, что они едут в Лаурагес. Я не знаю, куда именно, потому что ради моей и своей безопасности они предпочли не доверять мне никаких подробностей, или же они сами точно не знали, куда следуют. К сожалению, это все, что я могу тебе сказать…

- Спасибо, Гильельма!

- И еще одно, Айменгарт: не доверяй своему деверю… Он нехороший человек, я читаю это по его глазам.

Наступление осени знаменовали первые желтые листья, которые можно было видеть на зеленеющих холмах Лаурагес.

Дамы Гайя, отмеченные знаками бесчестия, нашитыми на их одежды, почти не выходили из дома.

Где-то через месяц после их судебного процесса в мирный домик Гайларды Лауренки – где тихо стучал ткацкий станок, а в руках Айменгарт вращалось веретено, - пришел из Тулузы Добрый Христианин. Он явился с новостями: Элис перевели в инквизиторскую тюрьму Тулузы, где она должна была окончить свои дни.

comments

Гвендолен Ханке. Зеркало Айменгардт. Глава 18

2026-05-03T17:15:20Z

Март 1243 года

Сидя на ложе, Айменгарт вертела в руках маленькое карманное зеркальце. Она была одна в спальне. Ее покрывала уже давным-давно потеряли запах Пейре. Какая, собственно, разница между нею и вдовой? Конечно, за все годы ее брака – а это уже более десяти лет – муж не так уж часто бывал дома. Такова судьба всякой жены рыцаря и сеньора. Но со времени его осуждения и бегства, этот наиболее ярый из непокорных рыцарей, дважды виновный – в ереси и бунте против королевской власти - никогда больше не возвращался в Гайя, никогда больше не разделял ее ложе и даже ни разу не обнял ее. Последний его образ, который она хранила, был образ ночи убийства – когда он, замазанный кровью инквизиторов, стоял в призрачном свете факелов…

Прошло немного времени после возвращения Айменгарт в Гайя, как она серьезно заболела. Небольшая боль, которую она сперва чувствовала внизу живота, переместилась на высоту почек и сделалась столь жестокой, что она не могла больше подняться с ложа. А еще прибавилась и лихорадка. Ее тело тряслось от дрожи, зубы постоянно стучали, и так продолжалось до тех пор, пока теплая волна не накрывала ее, отнимала сознание, унося в водоворот любви и смерти…

Каждый раз, когда она приходила в себя и открывала глаза, подле нее была Гайларда. Она держала ее за руку, охлаждала ей горячее лицо, давала ей пить настойку маленькими глотками и молча молилась.

Айменгарт больше не различала течения времени. Ее жизнь то без остановки пролетала перед ее глазами, то останавливалась, и все начиналось сначала. Она так хотела, чтобы Пейре был подле нее – хотела видеть, чувствовать его, хотя бы на короткое время. Но Пейре все где-то бился, даже не зная, что его жена в смертельной опасности. Но где и почему он воевал – она больше была не в состоянии этого понять. Часто желание отдаться этой горячке, перестать думать, чувствовать, любить и ненавидеть, охватывала ее. Однако голос Гайларды не оставлял ее в покое, умолял ее бороться с горячкой, драться с ней так, как Айменгарт боролась за жизнь Гайларды, когда они прятались среди заснеженных кипарисов Лаурака.

Она хваталась за эту нить, которая у нее еще оставалась, эту неопределенную надежду.

Медленно Айменгарт возвращалась к жизни…

В тот день, когда Гайларда, наконец, дотронувшись до ее лба, не ощутила никакого жара, Айменгарт открыла глаза и узнала эту лечащую руку. Она смотрела на ткачиху, Добрую Христианку, и заметила, как та изменилась. Возможно, она никак не могла осознать, что женщина, лечившая подругу, постарела. Но возможно также, что Гайларда действительно стала выглядеть женщиной в возрасте в течение болезни Айменгарт. Она увидела, как быстро та изменилась, стала выглядеть как женщина, которой далеко за сорок, пожилой и увядшей. Величественная копна ее черных волос, всегда блестящих, теперь стала полностью белой. Отныне она укладывала волосы в пучок и всегда их покрывала, словно замужняя женщина. И Айменгарт всматривалась в изможденные черты Гайларды, словно в зеркало. Конечно, ткачиха могла быть ее собственной матерью, ведь самой ей было двадцать восемь лет – а в этом возрасте у других женщин уже появляются первые внуки… Ее брак длился уже более десяти лет, а ее чрево так и осталось пустым. И что хуже всего, Пейре больше не возвращался в этот дом.

Айменгарт выздоровела. Но печаль и странная апатия не покидали ее душу. Иногда она просыпалась по ночам. Ее сердце билось слишком быстро, и она думала о своем отце, сердце которого ослабело, и это привело его на порог смерти. Гайларда регулярно проверяла ее пульс и не замечала ничего из ряда вон выходящего…. Это лишь печаль подтачивала сердце Айменгарт.

Она всё вертела в руках карманное зеркальце, одна в комнате, сидя на ложе среди покрывал, которые давно уже потеряли запах Пейре. Она все смотрелась в это зеркальце. Ее лицо было все еще свежим и юным, а на белой коже не виднелось ни одного признака возраста – как если бы эти события не могли оставить на нем никакого следа. Только круги под глазами свидетельствовали о бессонных ночах. Она всмотрелась в маленькое зеркальце, пытаясь найти сходство с матерью…

Сегодня прибыло послание от Изарна. Айменгарт боялась за отца, но вот оказалось, что мать ушла прежде него. После того, как Рансана продежурила всю ночь у ложа больного, она очень устала и, подскользнувшись на влажной листве у берегов Туйре, упала. Мощный ледяной поток, бурный в эту пору таяния снегов, унес ее, разбив голову о каменные пороги реки. Ее смерть была мгновенной.

Айменгарт вертела зеркало Рансаны в руках, смотрелась в него и искала материнские черты. Слезы не приходили. Она пыталась укрепить свое сердце, чтобы помешать ему биться слишком быстро и разбиться…

Издалека она услышала, как Арнот разговаривает со своей женой. Голос деверя, хотя и тихий, был неприятен и напоминал голос раздраженного Пейре. Эрмессент, эта маленькая хрупкая птичка, едва отвечала ему еле слышным голосом. Арнот вышел из комнаты и спустился по лестнице. Он обменялся несколькими чуть более любезными словами с матерью, которая стряпала что-то на нижнем этаже, и вышел из дома.

Как только это случилось, двери в комнату Айменгарт приоткрылись, и тоненькая фигурка Эрмессент проскользнула внутрь. Она не решалась приблизиться, но после одобряющего кивка своей золовки с облегчением села рядом с ней.

- Айменгарт, я очень обеспокоена по поводу своего мужа…

Ее взгляд наткнулся на маленькое зеркальце.

- Что это такое, этот предмет, скажи мне. Я никогда ничего подобного не видела.

- Да ничего особенного… В общем, это предмет, который принадлежал моей матери…

Айменгарт быстро спрятала зеркальце в котомку.

- Что ты хотела мне сказать?

- Арнот уехал на лошади. Насколько я поняла, он отправился в Лаурак, но тот факт, что он не хотел сказать, куда он едет – ни мне, ни своей матери – меня обеспокоил. Уже несколько лет, как он стал очень таинственным и не очень часто здесь появляется…

- А королевские комиссары сейчас в Лаураке? Но нет, разве это возможно?

- Я боюсь, что это возможно, именно это меня и беспокоит…

Через несколько дней после убийства инквизиторов в Авиньонет граф Тулузский Раймонд VII, как и предполагал Пейре, немедленно восстал, поддержанный Аймериком, виконтом Нарбонны, и молодым Тренкавелем, который вернулся из своей ссылки в третий раз. Весь край ожидал часа освобождения. Множество сеньоров присоединились к восстанию. И хоть Айменгарт не получала больше никаких новостей от своего мужа, она не сомневалась в том, что он бьется бок-о-бок с теми, кто воюет против сенешаля Каркассона.

Восстание планировалось в большом масштабе, и казалось, что сложились все условия для окончательного изгнания французских оккупантов. В год, предшествующий убийству инквизиторов, Раймонд VII развелся со своей супругой Сансией Арагонской под предлогом дальнего родства. Сансия была внучатой племянницей Раймонда VI, его отца. Граф Тулузский не мог смириться с мыслью о том, что его дочь Жанна, которая была замужем за Альфонсом де Пуатье, братом французского короля, является его единственной наследницей, что графство Тулузское, таким образом, будет аннексировано французской короной после его смерти – как было предусмотрено мирным договором, подписанным в Мо после королевского крестового похода. Окончательный выбор новой жены пал на дочь графа де Ла Марш, Уго де Люзеньяна. И этот новый брак, кроме создания возможности рождения нового наследника, позволил ему получить важного союзника и заключить тайное соглашение против короля Франции с Генрихом III, королем Английским, Хайме, королем Арагонским, и своим будущим тестем Уго де Люзиньяком. Их план казался простым и многообещающим: Генрих Английский должен был высадиться со своей армией в Ройане и спровоцировать восстание против Альфонса де Пуатье, тем самым создавая возможность для Раймонда VII, в свою очередь, поднять весь Лангедок против Людовика Святого.

Однако события разворачивались вовсе не так, как это было задумано. Когда Генрих Английский высадился в Ройане – за десять дней до убийства инквизиторов в Авиньонет – Уго де Люзиньян уже - слишком рано - вступил в конфликт с французским королем, и армия последнего ожидала англичан. И еще до того, как королевские войска устремились в Средиземноморье, чтобы положить конец триумфальному шествию южных сеньоров, англичане были разбиты под Сентом. Генрих III отступил в Бордо, но Уго де Люзиньян, убежденный, что игра окончена, бежал от французского короля. Раймонд VII и английский король еще пытались сопротивляться. Но человек из его собственного круга нанес ему окончательный удар. Когда граф Тулузский безуспешно осаждал город Пенне-д’Аженэ, захваченный французами, граф де Фуа обернулся против него. Принужденный, таким образом, к еще одному унизительному миру, Раймонд VII капитулировал в ноябре и подписал договор в Лори, а это было два месяца тому.

И вот уже целый месяц король рассылает комиссаров, которые переезжают из одного города в другой, чтобы от его имени принимать присяги от всех побежденных представителей графства Тулузского – консулов, рыцарей и сеньоров, которые, почти все, клялись в верности королю и католической Церкви…

Если эти комиссары действительно находятся сейчас в Лаураке, и если Арнот, рыцарь и совладелец Гайя вместе со своим братом Пейре на самом деле отправился туда, то он тоже, конечно, сделал это с намерением присягнуть на верность королю – и той Церкви, которая осудила его мать и брата…

- Значит, это для того, чтобы принести присягу верности королю…

Эрмессент еще ближе придвинулась к золовке. И когда она сделала это движение, рукав ее рубахи соскользнул. Айменгарт увидела синяк, который, словно браслет, охватывал худенькое запястье Эрмессент.

- О, Эрмессент, сестра моя…

Она погладила эту руку и нежно прижала ее к своей щеке.

- Так вот почему ты хотела со мной поговорить, это из-за ударов, которыми тебя награждает твой муж. Я уверена, что со времени твоего прибытия Арнот плохо обращается с тобой, и ты с ним несчастлива…

- Это правда, что он меня бьет, уже много лет он меня бьет. Но это не из-за его ударов я хотела с тобой поговорить… Я думаю, то есть мне кажется, насколько я знаю… я думаю, что я ношу его ребенка!...

Три дамы де Гайя ожидали сеньора, собравшись в тепле очага в сутул их дома. После обеда Айменгарт отвела золовку к Гайларде. Эрмессент была такой худенькой, хрупкой, еще юной, и так страшилась самой мысли о будущих родах. Ткачиха ее осмотрела и утешила. Она дала ей множество советов, чтобы беременность протекала хорошо, и объяснила Эрмессент, что ее ожидает. Вернувшись в дом, Айменгарт приготовила золовке купель с травами, которые дала ей Гайларда. Она хотела сделать всё, чтобы успокоить мятущийся дух золовки. Она хотела быть ей вместо матери, испытывая облегчение от того, что может быть полезной и заглушить собственную боль.

Арнот прибыл поздно. Его лицо было непроницаемым. Он уселся за стол, не глядя на женщин, и потребовал, чтобы жена принесла ему вина. Эрмессент бросила взгляд на Элис, но послушно поднялась и поставила кувшин и кубок перед мужем. Ее движения были медленными и немного неуверенными. Наступило молчание – ни Арнот, ни женщины не говорили ни слова. Он опрокинул кубок вина одним глотком.

- Ладно, мать. Скажи мне уже все, что ты хочешь сказать. Я полагаю, что вы не сидите здесь просто так, не делая ничего полезного.

- Почему ты повышаешь на нас голос? Может, ты чувствуешь себя в чем-то виноватым? Например, в том, что ты нарушил наш долг и запятнал честь нашей семьи?

- Насколько я знаю, ты – единственная осужденная в нашем доме, не считая моего брата, который бросил нас и прячется неведомо где, и не считая тех, кто виновен, но пока не осужден…

Арнот быстро овладел собой, и его голос обрел обычную мягкость. Однако угроза в его лживо-любезном тоне все равно чувствовалась. Элис сжала в кулаке складки своего блиота до такой степени, что костяшки пальцев побелели.

- Арнот, ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Скажи мне, что ты сегодня сделал?

- Что я сегодня сделал? Хорошо, раз вы желаете знать, то, как и почти все рыцари Лаурака и окрестностей, я согнул спину перед комиссарами короля, этого Людовика, которого они называют Святым. Я согнул спину, да, я поклялся ему в верности, на святых Евангелиях, и я поклялся, что буду сражаться против всех, кто выступит против его власти. И я сделал еще хуже. Как и все прочие, я поклялся помогать католической Церкви в ее борьбе с еретиками, их верующими и теми, кто их защищает. Вот что я сделал сегодня!

- Ты действительно не мог сделать ничего другого? – спросила его мать более мягким, чем прежде, тоном.

- Ну да, у меня не было иного выхода, мать. Буду я соблюдать эту клятву или нет, но это была неизбежная необходимость. В доказательство я приводил тебе то, что все рыцари и сеньоры из Лаурагес и других мест сделали это – однако они продолжают принимать еретиков. И вместо того, чтобы упрекать меня, вы, мои три дорогие дамы, должны понять, что благодаря мне наша сеньория еще не пропала, в отличие от стольких других, и что вы мирно живете в нашем доме. Да, вы должны понять, что я действую вовсе не так, как этот кровожадный упрямец, которым является мой брат, сражающийся за проигранные дела и тем самым еще больше усугубляющий наше положение, вместо того, чтобы хотя бы принять вид покорности, чтобы спасти то, что еще можно спасти. К тому же, я также даю вам совет – нет, я у вас требую – прекратить всякие посещения еретиков. Поскольку, будьте уверены, что после покорения графа Тулузского инквизиторы вернутся снова. А наша семья и так уже скомпрометирована, и будет одной из их первых целей.

- Возможно, в конце концов, ты и прав, - поколебавшись, ответила Элис, - Но я прошу уважать твоего старшего брата и не говорить о нем такие вещи.

Айменгарт отвернулась, поворачиваясь спиной к своему деверю. Она потерла руки над огнем очага и пробормотала в пламя:

- Никогда, нет, никогда я не покину своей веры и своей Церкви. И я никогда не покину Гайларду, и в особенности, своего Пейре, какова бы ни была цена.

Арнот быстро налил себе еще вина и снова выпил его одним глотком.

- Идем спать, Эрмессент, я устал!

Повернувшись к своему деверю, Айменгарт увидела, как он схватил жену за тоненькую руку, заставляя ее следовать за собой. Ее молочно-белая кожа тут же покраснела от этого болезненного сжатия. Эрмессент потупила глаза и последовала за Арнотом.

Элис подложила полено в огонь. Пламя поднялось вверх и отразилось в ее глазах, блестящих от слез. Внезапно она сбросила плащ, оторвала желтые кресты и швырнула их в пламя, которое тут же их пожрало.

- Если бы только Пейре был вместе с нами…

comments

Гвендолен Ханке. Зеркало Айменгардт. Глава 17

2026-04-30T14:27:40Z

Май 1242 года

Айменгарт ворочалась с боку на бок на ложе. Ночь наступила уже несколько часов назад, но сон все не приходил. В комнате, где она спала одна вот уже три месяца, было душно. Погода, особенно в эти последние недели, казалась подобно атмосфере, царившей в доме Мазеролей. В некоторые дни жара была почти летней, однако солнце показывалось редко. Холодно, конечно, не было, но тяжелые облака, гонимые сильным ветром, почти целыми днями скрывали голубизну неба. Время от времени проливные дожди с вихрями песка, словно грозы и ливни в разгар лета, обрушивались на Гайя, превращая улочки деревни в маленькие ручейки из воды и камней. Айменгарт вновь впадала в беспокойство из-за мужа, от которого она не получала новостей со времени его прибытия в Монсегюр, из-за судьбы их семьи и будущего их Церкви. Ее сны были беспокойны, и там ее всегда преследовал взгляд умирающего солдата, которого она убила. Она вновь и вновь переживала этот миг, когда лезвие, направляемое ее собственной рукой, пронзало еще теплую и полную жизни плоть, тот момент, когда она утратила невинность…

Элис, мать сеньоров де Гайя, должна была носить на одеждах желтые кресты. Арнот не переставал напоминать ей о приговоре инквизиторов. Он упрашивал ее соблюдать этот приговор, чтобы не привлекать внимания к семье, и так уже скомпрометированной. В результате Элис целыми днями оставалась в доме, настолько для нее были невыносимы взгляды на эти знаки бесчестия. Только под покровом ночи она иногда ходила послушать проповеди Добрых Христиан, что случалось редко, и от того их слова становились еще более драгоценными. И когда Арнот был далеко от дома, она обычно одевала только блиот, а плащ с крестами носила на руке, готовая быстро надеть его, если встретится тот, кто бы мог донести.

Теперь, когда Пейре ушел из Гайя, его брат часто показывался в доме сеньора – чтобы, как он говорил, взять на себя бремя охрані и присмотра за матерью и золовкой. Время от времени он приносил провизию для Добрых Христиан, которые проходили через деревню. Но каждый раз, когда случалась оказия прийти и увидеться с ними, он всегда был занят хозяйскими делами. Хотя Аймегарт знала, что отныне Арнот - единственный, кто держит в своих руках все бразды правления, связывающие их маленькую сеньорию де Гайя, она подозревала, что он всего лишь использует это как предлог… Она никому не говорила о своих подозрениях. Она просто пыталась избегать Арнота везде, где это было возможно. И продолжала почти ежедневно приводить Эрмессент к Гайларде Лауренке и ее дочери Азалаис, которые втайне тихо вели свою монашескую жизнь.

Наконец сон охватил Айменгарт. Ее сны переполняли реки крови, взгляд убитого солдата отражался в сотнях других глаз, целой армии солдат на службе у инквизитора. Инквизиторы тоже купались в крови, а их холодные взгляды были похожи на взгляд ее насильника в церкви Сен-Кантен. Когда она внезапно проснулась, ее рубаха и даже волосы были пропитаны потом. Слезы беспрерывно текли из глаз, а жуткие образы не выходили из головы. Ей казалось, что она слышит, как Элис ходит в соседней комнате, тихо, чтобы не беспокоить других.

Айменгарт поднялась. Она поискала в темноте плащ Пейре, накинула его на плечи. Ее влажное тело согрелось среди успокаивающих запахов мужа. Ее горло совсем пересохло, и она решила пойти выпить воды в сутул. Она бесшумно спустилась по лестнице и внизу зажгла свечу от жара очага.

Когда она пила воду большими глотками, ей почудились шаги снаружи. Ее рука, все тело замерло, словно у животного, когда оно видит призрак смерти. Дверь начала медленно открываться, и руки Айменгарт похолодели. Когда дверь открылась достаточно широко, чтобы впустить человека, в комнату скользнула массивная фигура. Бокал выпал из рук Аймегарт и разбился о каменный пол на маленькие осколки. Это был Пейре, ее Пейре, живой и явно в прекрасной форме.

Одним рывком он бросился к ней, схватил ее в объятья. Плащ, только наброшенный на плечи, упал на землю. Перед тем, как она произнесла хоть слово, он прошептал ей:

- Ш-ш-ш! Говори тихо. Не нужно, чтобы кто-нибудь знал, что я здесь. Я тут всего лишь ненадолго, и моя миссия должна оставаться тайной…

- Ты все еще в бегах, преследуемый кем-нибудь, возможно, солдатами Инквизиции? – пробормотала Айменгарт ему на ухо.

- Нет, - отпустил он ее. – Ты слишком оптимистична по этому поводу, чтобы не сказать - преисполнена энтузиазма. Но это как раз тот случай, моя восхитительная супруга, что ты особенно желанна этой ночью, в одной рубахе, полусонная, полураздетая.

Он запустил пальцы в распущенные, немного растрепанные волосы жены. Он взял ее лицо в руки, приблизил к себе. Его губы ласкали ее лоб, глаза, нашли уста. Но Айменгарт увернулась от его поцелуев:

- Скажи мне, что происходит, Пейре, я не вынесу, если ты уйдешь, а я так и не узнаю, куда ты идешь и что собираешься делать.

- Тогда слушай меня, и я тебе быстро расскажу. А после я сразу же уеду – я не должен здесь задерживаться…

Он говорил быстро, немного задыхаясь, стараясь не пугать Айменгарт.

- Со времени моего бегства я оставался в Монсегюре. Не знаю, слышала ли ты, что говорят о делах нашего графа Тулузского. Я также не знаю, смогу ли я точно объяснить тебе, что происходит, потому что мы не информированы обо всех этих далеких событиях. Как бы то ни было, я смог понять, что Раймонд VII вступил в союз с другими сильными мира сего против короля Франции, Людовика, этого грабителя наших земель, которого католики называют Святым. И, кажется, готовится еще одно восстание, намного более грандиозное, чем восстание Тренкавеля. Во всяком случае, вчера Гийом де Плень, рыцарь, породненный с сеньорами Монсегюра через свою жену Фей, племянницу Раймонда де Перейля, прибыл в Монсегюр, чтобы поговорить с Пейре Рожером де Мирпуа. Он сказал, что привез письмо от Раймона д’Альфаро, байли и племянника графа Тулузского. В этом письме уточнялось, что инквизиторы Гийом Арнод и Этьен де Сен-Тьибери, те самые, которые осудили нас, меня и мою мать, - эти инквизиторы будут ночевать со своей свитой в графском замке в Авиньонет…

Руки Пейре спустились с плеч Айменгарт по ее рукам до бедер и сомкнулись за ней, как если бы он хотел обязать ее выслушать каждое произносимое им слово.

- Тогда, сразу же после встречи с Гийомом де Плень, Пейре Рожер де Мирпуа созвал всех рыцарей и сержантов Монсегюра. Он не говорил им ни о письме, ни о его содержании – я узнал это позже. Он только сказал, что если они готовы следовать за ним, то их ожидает богатая добыча… Тогда мы все отправились этим утром. Только я и трое других рыцарей-фаидитов из Лаурака знали о том, что Пейре Рожер собирается делать…

Голос Пейре стал еще более приглушенным. Его произносимые шепотом слова стали едва слышны. Его руки до боли впились в тело жены.

- Завтра, когда наступит ночь, мы прибудем в Авиньонет. И поскольку город – и инквизиторы – будут спать крепким сном, мы выбьем ворота графского замка и разорвем эти проклятые реестры, где все мы записаны в качестве так называемых еретиков, а также всё, в чем мы признались, и всё, что о нас сказали – и всё, что может отразиться на наших детях и внуках… Да, мы уничтожим эти документы, мы избавим наш край от ига Инквизиции. И мы их убьем, Гийома Арнода и его сообщников. Мы отомстим за все то зло, которое они нам сделали!

Айменгарт вздрогнула. Она не осмеливалась отстраниться от Пейре и смотрела в его глаза, как загипнотизированная. Его холодный гнев и ненависть пугали ее. Она вспомнила образы из своего сна – кровь повсюду, инквизиторы в своей крови, кровавая баня… И она вспомнила тот первый раз, когда она встретила Пейре, и странное чувство, охватившее ее - смесь восторга и страха…

Руки Пейре разомкнулись. Болезненное сжатие его пальцев превратилось в ласку. Он заговорил более деловым тоном:

- Итак, мы уезжаем сегодня и прибываем в лес Сельве, где мои товарищи проведут ночь. Что до меня, то я явился в Гайя, чтобы поискать чего-нибудь поесть, и привести подкрепление, других людей, способных держать топор и взломать двери… Они уже ждут меня у укреплений деревни. Никто не должен встретить наш маленький отряд, который прячется в гуще леса, никто не должен выдать наши планы. Именно по этой причине я должен оставить тебя немедленно и уехать как можно быстрее со своими людьми. Но я обещаю тебе, что я постараюсь прислать весточку, чтобы ты знала об исходе этого дела – если я сам не приеду…

Легкая улыбка осветила его сосредоточенное лицо:

- И поверь мне, я приду сюда с удовольствием…

Айменгарт протянула руки, чтобы обнять мужа, но ее пальцы натолкнулись на препятствие в виде толстых лат.

- Пейре…? – пробормотала она.

- Да, моя дорогая Айменгарт! Что ты хочешь мне сказать?

- Пейре, обещай мне… Ну ладно, иди, тебя ждут твои товарищи, и пусть Бог защитит вас!

Она хотела сказать, чтобы он был осторожен и вернулся живым и здоровым. Но она слишком хорошо знала, что это бесполезные слова. Пейре никогда не был осторожным и никогда не будет…

Дверь захлопнулась за мужем, а порыв ветра погасил свечу. Одна в ночном молчании Айменгарт оставалась неподвижной в темноте. Безумная идея билась в ее мозгу. Задумчиво она куталась в старый плащ Пейре, прятала в нем лицо, вдыхала его запах…

Она приняла решение. На этот раз она не станет ждать в доме, переживая за судьбу мужа. На этот раз она последует за ним… И неважно, что будет потом.

Ацменгарт покинула дом до зари. Переживая, что выйдет слишком поздно, она почти не спала. Если другие члены семьи проснутся, ей уже не удастся уйти. Ей следовало любой ценой избегать встречи и с жителями деревни, до самого лагеря, и если она почувствует, что за ней кто-то следует, то нужно будет сойти с дороги. К тому же, рыцари, возможно, отправятся с восходом солнца. Если она правильно поняла слова мужа, то они останутся в лесу Сельве только на ночь.

Если бы кто-либо мог последовать за ней, вряд ли бы он понял, что она – дама де Гайя. Айменгарт невозможно было узнать. Она была одета в старую поношенную одежду мужа. Конечно, рукава рубахи были слишком длинными для нее, но она спрятала их под шерстяным блиотом - туникой, необычно короткой для ее ног, которые, как правило, были покрыты до самых пят. Волосы были собраны таким образом, чтобы ни один волосок не выбивался из-под простой льняной повязки, которая была у нее на голове. В маленькой котомке она несла хлеб, солонину, несколько яблок, воду – и нож, о котором никто не знал… Перед тем, как выйти, она замазала одежду и даже лицо грязью. Она хотела выглядеть убедительно. Она даже немного сутулилась, как простой работник. Чернота и грязь огрубили ее женские черты и особенно скрыли отсутствие поросли на ее лице.

Несмотря на опасность, которой Айменгарт готова была подвергнуться, она чувствовала странную легкость, почти веселье. В ней проснулась маленькая девочка пяти или шести лет, девочка, которая часто убегала без разрешения матери или кормилицы, чтобы разведать окружающую местность, девочка, которая следовала по извивам Туйре, уходила в лес, слушала, как поют птицы, и наблюдала из укрытия, как приходят и уходят ее родители, Добрые Христиане и Добрые Христианки… Та маленькая девочка, которой доставляло несказанное удовольствие нарушать запреты и отправляться навстречу неведомому, весело и доверчиво – пока слишком рано в нее не ударила первая молния… Она должна была сдерживаться, чтобы не идти слишком быстро или, что еще хуже, не петь одну из песенок, которыми убаюкивали ее в детстве.

Огромный лес Сельве находился менее чем в часе пути к северо-западу от Гайя. Айменгарт знала эту дорогу, как свои пять пальцев. Чащи и поляны не представляли для нее никакой тайны. Пейре не указал ей точного местонахождения лагеря. Однако ведь это именно он, сеньор Гайя, часто бывал в этом лесу, который он выбрал как самое тайное и удобное место… И она знала, как там ориентироваться, потому что часто сопровождала своего мужа. Она шла быстро, и когда первые лучи солнца начали освещать цветы дрока на холмах Лаурагес, она приблизилась к лагерю.

Небо было безоблачным, но воздух оставался тяжелым и влажным. В лесу, куда ветер и солнце попадали редко, земля была пропитана водой, и ноги Айменгарт скользили в жидкой грязи. Она замедлила шаг, чтобы не упасть на этой зыбкой почве к большому удивлению рыцарей и сержантов. В то же время она вынула нож из котомки и твердо сжала его в руке, пряча в складках плаща.

Еще перед тем, как различить небольшой отряд, Айменгард ощутила запах костра и жарящегося мяса. Она последовала за запахом и звуком нескольких приглушенных голосов, медленно ступая таким образом, чтобы производить как можно меньше шума, пытаясь прятаться за деревьями, чтобы всегда оставаться незаметной.

Когда Айменгарт, наконец, издалека увидела мужчин, ее шаг стал неуверенным. Однако она шла навстречу своей судьбе, понимая, что доселе не задумывалась о том, как именно собирается следовать за своим мужем. Отряд был очень маленьким, и людей, из которых он состоял, она прекрасно знала, поэтому вряд ли смогла бы смешаться с ними, чтобы не быть узнанной, или хотя бы чтобы ее приняли за участника вылазки из других краёв. Если она не хотела оставить свою безумную затею и вернуться домой, то ей оставалось только наблюдать и следовать за ними издалека, по крайней мере, сейчас. Как бы там ни было, у нее есть чем кормиться на протяжении двух или трех дней, а вряд ли миссия рыцарей продлится дольше.

Мужчины как раз сворачивали лагерь. Они только что позавтракали, и свидетельством этому были еще горящие костры. Отряд состоял из пятидесяти рыцарей и сержантов, как ей показалось, и большинство из них были на лошадях. Они что-то делали и передвигались слишком быстро, чтобы Айменгарт могла их точно пересчитать. Она видела, что возле Пейре находится около двадцати пяти мужчин, обычных простолюдинов, вооруженных секирами, а также Пейре Лауренк, ее пасынок. Она узнала их всех, поскольку все они были родом из Гайя. Именно за ними Пейре пришел этой ночью.

В центре всего происходящего находился всадник, неподвижный, словно изваяние. Он тихим голосом давал указания нескольким рыцарям, которые, казалось, делают с ним одно общее дело. Айменгарт была уверена, что узнает этого человека с седой копной волос, ясными живыми глазами и волевым подбородком, этого сеньора, которому должно быть около пятидесяти лет… Да, это действительно был Пейре Рожер де Мирпуа, который владел Монсегюром вместе со своим родственником Раймондом де Перейлем. Айменгарт встречала его ребенком, в Мирпуа, - ведь это ее дядя, брат Изарна де Фанжу. Несмотря на признаки возраста, своими чертами он напоминал Айменгарт отца, еще до того, как тот заболел своей таинственной болезнью.

Пока отряд Пейре Рожера сворачивал лагерь, его племянница сидела в укрытии, прячась за деревом. Она с интересом наблюдала за своим мужем в его мире, в этом неизвестном ей мире мужчин. Он говорил не допускающим возражений тоном, и как только он давал приказ, люди из Гайя тут же спешили его исполнить. Возле него, словно тень, всегда держался Пейре Лауренк. По мере того, как он становился старше, он все больше и больше напоминал отца, переняв даже жесты и манеры последнего.

Скромный лагерь был быстро собран. В эту короткую экспедицию не брали никаких шатров, и даже рыцари должны были спать под покрывалом на земле. Прежде чем покинуть место стоянки, затоптали все огни. Затем рыцари построились и по приказу сеньора Монсегюра тронулись в путь.

Айменгарт не доставляло особого труда следовать за маленьким отрядом. Хотя рыцари были на лошадях, солдаты с относительно легкой поклажей шли пешком.

Они следовали прямо на север, по направлению долины Лаурагес. Дорога была тяжелой и казалась длинной, потому что она проходила по лесам и хребтам, без сомнения, чтобы избегать главных трактов. Сегодня ни одна капля не упала с неба, и воздух потеплел.

Около полудня Пейре Рожер, который, казалось, вовсе не спешил, дал приказ остановиться на маленьком хуторе. В нескольких шагах от домов мужчины спешились, разожгли костры и стали печь на огне курятину. Айменгарт была удивлена этой остановкой. Если она не ошибалась, то они не проделали еще и половины пути к Авиньонет. Они находились на том расстоянии от Гайя, которое можно было преодолеть быстрым шагом за два часа, на полдороге между ее деревней и Ма-Сен-Пюэль, которое находилось неподалеку. А ведь она думала, что они спешат, чтобы не упустить инквизиторов, которые могли уехать, чтобы преследовать жертв в других городах. К тому же, этим утром они ехали прямо на север, тогда как Авиньонет находился на северо-западе. Может, Пейре сказал неправду и специально скрыл истину из страха, что она их выдаст? Если эта военная экспедиция будет длиться дольше, и отряд идет в другое место и дальше, чем Авиньонет, то она, скорее всего, должна будет вернуться с полдороги, иначе она не сможет найти обратный путь…

От приятного запаха жарящегося мяса у Айменгарт засосало под ложечкой. Она ничего не ела с ужина предыдущего вечера. Однако, пока мужчины с аппетитом поедали еще дымящуюся курятиину, а жир стекал по их подбородкам и рукам, и когда они освежали горло вином, которое они взяли из дома Айменгарт, она жевала кусок хлеба и яблоко, погруженная в свои мысли… Завтра инквизиторы будут участвовать в мессе, - внезапно подумала она, ведь завтра день Вознесения. Нападут ли на них воины из Монсегюра именно в этот день, и действительно ли смерть инквизиторов является их настоящей целью?

В Монсегюре мясо было редким как на столах солдат, так и рыцарей. В любом случае, они не оставили даже маленького кусочка. Когда была съедена последняя крошка, мужчины вновь погасили огонь, но при этом никуда не двинулись…

Прошло около часа, а они оставались все в том же месте, ничего не делая. Некоторые лежали на земле, другие играли в кости… Айменгарт, которая, в отличие от них, не понимала, что происходит, не осмеливалась ни прилечь, ни двинуться. В конце концов, у нее затекли ноги. После ожидания в лесном укрытии, которое казалось ей бесконечным, в отряде начало что-то происходить. Прибыл всадник, по всей видимости, рыцарь. Пейре Рожер де Мирпуа позвал четырех других рыцарей, одним из которых был Пейре де Мазероль. Они общались в течение нескольких минут, особенно новоприбывший, который, казалось, им что-то объяснял. А потом сеньор Монсегюра начал раздавать приказы. Затем он позвал дюжину солдат, словно хотел составить из них еще более маленький отряд. Пейре Лауренк был среди них. И сразу же четыре рыцаря оседлали лошадей. Избранные солдаты накинули свои хауберки, вооружившись секирами. Пейре Роже де Мирпуа, хоть и командовал отрядом, не двинулся с места. Когда маленький отряд тронулся в путь, он не последовал за ним.

Остальная часть людей, вслед за уехавшими, тоже стала готовиться к отбытию, за исключением Пейре Рожера де Мирпуа. Но Айменгарт не сомневалась - Пейре ехал в авангарде, и она должна была следовать за ним.

На этот раз это ей давалось с трудом. Они снова отправились по небольшим дорогам, пересекая леса и преодолевая холмы. И солдаты, которые хорошо поели и привыкли к физическим усилиям, передвигались быстро. Шаги Айменгарт не могли быть такими широкими и скорыми. Иногда она вынуждена была бежать. Она запыхалась, ударялась о деревья, бывало, спотыкалась о корни или камни. И теперь уже нельзя было вернуться. Она решила следовать за Пейре и не хотела от этого отказываться – даже когда она начала понимать, что это была абсолютно безумная затея, и что никто, и в первую очередь сам Пейре, этого не одобрил бы. Она сама себя загнала в ловушку, потому что она не знала точно, где находится, и, конечно, уже не могла найти дорогу назад, в Гайя.

После двух часов быстрого марша маленький отряд спустился с холмов. На равнине Лаурагес они сменили направление, следуя теперь на запад. Выйдя из леса, Айменгарт должна была соблюдать большую дистанцию, чтобы люди из отряда не заметили ее.

Через несколько минут рыцари привели лошадей к берегу небольшого ручья. К воде легко было подойти, люди и животные могли там попить. Поскольку Айменгарт не знала, когда именно она сможет промочить горло, она тоже решила подойти к берегу реки, однако на расстоянии от рыцарей. В том месте, где она остановилась, к воде спускалась маленькая тропинка. Прячась за кустами, она осторожно ступала, двигаясь по влажной и скользкой земле. Внезапно ветка, за которую она держалась, сломалась. С криком она поехала вниз, ударилась коленом о камень и упала в воду.

Громкий всплеск и ее крик, конечно, были слышны там, где остановились попить солдаты и рыцари. Выйдя из воды, Айменгарт пыталась прижиматься к земле, чтобы ее не видели сверху. Она больше ничего не слышала. Они шепчутся, прислушиваются или попросту ушли? В тот момент, когда она решилась подняться на берег, несмотря на боль в ноге, то услышала позади себя шаги. Кто-то шел по руслу ручья возле берега. Она только смогла различить высокую и крупную фигуру и солдатский хауберк, как этот человек схватил и обездвижил ее, заломив ей руки за спину. Ей стало больно, но его голос был ей знаком:

- А вот ты и попался ублюдок! А ну говори, кто ты такой! Говори, или я тебе глотку перережу!

Пока Пейре Лауренк обращался к даме де Гайя таким тоном, который она никогда не слышала из его уст, он все держал обе ее руки в одной, а другой снимал с нее капюшон. Заколка и сетка, которые держали ее волосы, упали одновременно, и внезапно на ветру стал развеваться длинный шлейф светлых волос. Пейре, изумленный, отпустил ее руки и повернул к себе:

- Я прошу тебя простить меня. И в самом деле, я ожидал увидеть под этим плащом кого угодно, но только не тебя. Идем, я отведу тебя к твоему мужу и он, без сомнения, найдет кого-нибудь, кто мог бы проводить тебя до Гайя. Я не знаю, что ты здесь делаешь, но поверь мне, что ни одна высокородная женщина не должна быть с нами в этой экспедиции…

- Пейре, нет! Я умоляю, не отсылай меня. Не говори о моем присутствии мужу. Он придет в бешенство – и, конечно же, будет прав… Но я должна знать, что он делает и что происходит. Ты не можешь себе представить, какова жизнь для нас, женщин, в эти последние годы – всегда в ожидании, днями, неделями, месяцами, не зная, что происходит вдали от нас, в жизни наших мужей. Проведи меня тайно с собой. Мы найдем способ, чтобы никто об этом не узнал, хотя бы один единственный раз!

- Как ты себе это представляешь? Невозможно, чтобы ты следовала за нами, а твой муж в тот или иной момент этого не узнал. И это еще не всё…

Пейре бросал обеспокоенные взгляды назад, в сторону маленького отряда. Пока длилось краткое молчание, он раздумывал, отчаянно ища решения. Он зарывался руками в волосы, его лоб был все еще гладким, и он хмурил его, словно для того, чтобы копировать мимику отца… Он колебался, раздираемый между здравым смыслом, послушанием отцу и другим командиром, и смешанным чувством уважения и нежности, которое он испытывал к этой женщине. Ведь она была его мачехой и в то же время так же молода, как и он.

Впервые с того времени, как они знали друг друга, он поднял голову. Его черные печальные глаза искали ее взгляда, прямо, настойчиво:

- Я бы не хотел, чтобы ты участвовала в этих убийствах… А еще меньше я хочу, чтобы тебя постигло какое-нибудь несчастье. К тому же, нас будет намного больше, чем тех солдат и рыцарей, что ждут меня внизу. За нами следует около тридцати бойцов. Только Пейре Рожер де Мирпуа и двое или трое солдат остались в Антиохии, где они будут ожидать возвращения отряда. Если ты продолжишь следовать за группой моего отца, то другие тебя догонят.

Айменгарт устремила задумчивый взгляд на Пейре, решившись дать ему совет:

- Я обещаю, что не буду отдаляться от тебя и делать что-либо безрассудное. Я предлагаю, чтобы ты сейчас вернулся к своему отцу. Ты скажешь, что не нашел ничего подозрительного на берегу ручья, а когда рыцари будут отъезжать, ты им скажешь, что кое-что потерял на берегу реки и догонишь их позже. А когда они немного удалятся, ты поведешь меня с собой…

Пейре вздохнул.

- Ну хорошо. Я постараюсь сделать так, как ты желаешь.

Город Авиньонет был не очень далеко, а дорога оказалась более легкой, если рядом шел пасынок. Поскольку Пейре Лауренк знал дорогу, то Айменгарт теперь не должна была бежать, когда рыцари ускоряли шаг. Постепенно маленький отряд тоже исчез за горизонтом. А когда на пути возникало препятствие или она могла споткнуться, Пейре поддерживал ее своей сильной рукой.

В это время, в конце мая, дни уже были длинными. Солнце еще не зашло, когда они приблизились к внушительным стенам Авиньонет. Каким образом эта горстка рыцарей рассчитывала попасть туда среди ночи?

Пейре замедлил шаг. Он снова раздумывал, как повести себя в этой необычной ситуации, как вдруг всадник на большой скорости приблизился к ним со стороны укреплений. Лошадь остановилась перед Пейре:

- Ах вот ты где, мой сын. А я всё думаю, почему ты до сих пор нас не догнал. Поспеши, я нуждаюсь в тебе!

Его взгляд остановился на Айменгарт:

- А кто этот молодой человек? Ты привел к нам подкрепление?

Пейре Лауренк и Аймегарт не ответили, глядя в землю. Потом внезапно, упрямо и решительно, женщина подняла голову:

- Ага, значит, я хорошо замаскировалась, раз собственный муж меня не узнает!

- Айменгарт! – воскликнул Пейре.

Он соскочил с коня и схватил супругу в объятия, фактически встряхнул.

- И не говори мне, что мне здесь нечего делать, что здесь слишком опасно для женщины! – воскликнула она тут же. – В Лаураке я уже была в смертельной опасности, надеюсь, ты это помнишь. А солдата, которого ты ранил, добила я. И это я с твоей матерью полунесла-полутащила твою любовницу до Гайя, чтобы спасти ей жизнь. И это я помогла юной Азалаис, твоей дочери, вытащить наконечник из раны, как делают солдаты на поле боя. И поэтому не говори мне, что для того, чтобы меня защитить, ты должен как можно скорее отправить меня в Гайя.

Пейре смотрел на нее ошарашенно. Не говоря ни слова, он вновь вскочил в седло:

- Идем, следуй за мной!

Он выехал на дорогу и двинулся в сторону Авиньонет.

Через несколько метров он остановился и посадил жену на лошадь перед собой. Его рука крепко держала ее, пока лошадь скакала по дороге.

Группа остановилась возле бойни Авиньонета, за городскими укреплениями. Пейре доверил Айменгарт своему сыну и попросил его никому не открывать, кто она, и даже ни с кем не разговаривать. Между тем из уст своего мужа она узнала, что солдаты, конечно же, не будут силой врываться в графский замок. У них были сообщники в городе, особенно байли Раймон д’Альфаро, племянник графа Тулузского, письмо которого дало знать гарнизону Монсегюра о пребывании инквизиторов в Авиньонет.

А сейчас мужчины ждали, сгорая от нетерпения. Один из их сообщников наблюдал за тем, что делали инквизиторы, и держал их в курсе, чтобы они смогли явиться в нужный момент. Но Гийом Арнод и его кортеж все никак не укладывались спать. Первый раз, когда сообщник гарнизона из Монсегюра вышел из города, трапеза инквизиторов была в полном разгаре. Во второй раз, когда сгустились сумерки, те продолжали пить.

Ночь настала уже как минимум час назад, когда человек вышел в третий раз. Наконец-то инквизиторы легли спать. Человек из Авиньонет открыл ворота, рыцари и солдаты вооружились своими секирами, арбалетами, копьями, ножами и другим оружием, готовые проникнуть в спящий город. Их лица и движения внезапно изменились. Глаза сузились, желваки играли, они были молчаливы, тихи и сосредоточены – словно соколы, нацеленные на добычу. Их взгляды выдавали хищные инстинкты, которые словно передавались Айменгарт. Она вытирала руки о плащ, как будто они были запятнаны кровью. В поведении вооруженных людей была какая-то гротескная радость, которая леденила кровь в ее жилах. Она отвернулась от своего мужа, не в силах видеть его в таком состоянии.

И когда отряд, за исключением Пейре Лауренка, удалился в направлении ворот города, она повернулась к нему спиной и стала созерцать мирный ночной пейзаж. А перед ее глазами мелькало скромное убранство дома Гайларды, ее собственного Монсегюра, последнего убежища мира для душ…

Ночь была холодная и ясная, усыпанная звездами. Айменгарт и Пейре Лауренк сидели на своих плащах на земле, слушая стрекот сверчков, и ждали.

Она ничего не говорила. Наконец, отряд вернулся из графского замка. Когда мужчины выходили из Авиньонет, раздались звуки, звуки веселья и триумфа. Рыцари и солдаты смеялись, скакали, пели и кричали.

- Они все мертвы! – услышала она. – Их всех разрубили на куски, всех одиннадцать! – добавил второй голос.

- Даже те, кто еще не спал, те, кто пытался бежать на другие этажи, тоже убиты, эти трусливые беглецы! – восторгался один из солдат. – Посмотрели бы вы на их физиономии, когда они проснулись и увидели секиры, готовые перерезать им глотку…

- А я отрезал язык этого проклятого Гийома Арнода! – хвастался рыцарь на роскошном черном скакуне, отобранном у инквизиторов, как и все богато расшитые одежды, обувь, облачения, скапулярии[1], книги, документы, ножи, серебро и покрывала, даже покрывала, которые инквизиторы залили своей кровью… В свете факелов, которые нес второй отряд, присоединившийся к первому перед укреплениями Авиньонет, Айменгарт увидела в руках всех присутствующих эту окровавленную добычу. Кровь была повсюду. Она была на отобранных предметах, одежде и доспехах рыцарей, ею были забрызганы их лица. Пейре тоже был весь покрыт кровью, но преисполнен надежд, которые могли родиться в этой кровавой бане.

Желудок Айменгарт сжался, и ее стошнило прямо под ноги одного из солдат. Она пробормотала извинения и стыдливо удалилась. Но солдат в победном угаре и тоже забрызганный кровью, даже этого не заметил.

Освещая дорогу факелами, отряд двинулся по направлению к Антиохии, где воины должны были встретиться с Пейре Роже де Мирпуа. Айменгарт шла, словно в трансе, постоянно держась подле Пейре Лауренка – единственного, кто не был запятнан кровью. Однако, если бы не присутствие мачехи, он тоже был бы замешан в убийстве…

На горизонте разгоралась заря, а туман предвещал прекрасный, почти летний день. В маленьком хуторе их нетерпеливо ожидал сеньор Монсегюра, который, естественно, больше не спал, а готов был немедленно отправиться в свое орлиное гнездо. Рыцари, собравшись вокруг него, во всех подробностях рассказывали о своем мрачном предприятии, в то время, как Пейре де Мазероль пытался найти коня для своего сына. Отряд из Мосегюра на обратном пути не проходил через Гайя. Таким образом, Пейре Лауренк должен был один довезти даму до деревни, а затем добраться до Монсегюра. Айменгарт не очень слушала, что говорится и происходит вокруг нее. Все еще одетая, как мужчина, она оперлась на лошадь, держа ее под уздцы, чтобы не упасть от усталости и печали, охватившей ее сердце. Она быстро подняла голову, когда раздался звучный голос ее дяди:

- Ты предатель, где чаша? Почему ты мне ее не принес? Если бы ты это сделал, я оправил бы ее в золото и пил бы из нее всю оставшуюся жизнь…

- Она треснула… - ответил один из солдат.

- О какой чаше он говорит? – прошептала Айменгарт своему мужу.

- О черепе брата Гийома Арнода.

Лицо Айменгарт, и так белое, как снег, побледнело еще больше.

- Уедем отсюда, - сказала она своему пасынку, - отвези меня поскорее в Гайя!

Когда они скрылись из вида рыцарей, все ее внутреннее сопротивление ослабло. Рыдания сотрясали ее тело. Слезы катились и не хотели униматься. Пейре Лауренк, сидящий на лошади рядом с ней, чувствовал боль в этом напрягшемся теле, которое было прижато спиной к его груди. И когда, наконец, ее унес сон, она и дальше прижималась к нему, доверяясь его защите. И он ее не разочаровал…

Слухи об убийстве распространились очень быстро. Когда Айменгарт прибыла в Гайя ближе к полудню, там уже вовсю шел праздник. На площади перед деревней, недалеко от дома Мазеролей, крестьяне пели и танцевали. Больше никто не носил желтых крестов. Когда они увидели даму, то бросились к ней, неся хорошую весть:

- Они все мертвы, они действительно все мертвы!

- Мы свободны!

- Да, мы теперь свободны, и все эти чертовы документы, наконец, уничтожены!

Все говорили одновременно. Издалека раздавалась знакомая песня, но теперь у нее были другие слова:

- Брата Арнода каплуна обезглавили и разделали на куски!

Когда Айменгарт услышала эти радостные строфы, перед ее глазами вновь промелькнул образ окровавленных покрывал. Она попыталась отодвинуться от этих рук, не хотела больше слышать слов из этих ртов, и их смех казался ей демоническим. Затем она взглянула на свой дом, где Элис, уже без желтых крестов, стояла у двери и делала ей знак рукой. Она взяла за руку Пейре Лауренка:

- Отведи меня в дом к твоей матери. Побыстрее! Мне невыносим этот праздник… Чему они так радуются? Ведь Гийом Арнод – не единственный инквизитор. Твой отец как-то говорил мне о брате Феррере из Нарбонны во время тех беспорядков. Не кажется ли тебе, что они просто заменят убитых, и те начнут расследования с новой силой?

- Возможно, но слухи об убийстве инквизиторов – это знак к восстанию графа Тулузского, который может освободить наш край, - заметил Пейре, когда они приближались к маленькому домику Гайларды.

Обе Добрых Христианки, мать и дочь, в это время ткали. Гайларда, избегая толп, еще не была в курсе новостей. Она увидела Айменгарт и Пейре, которые зашли в комнату с усталыми лицами, и поняла, что ее подруга, такая изможденная, участвовала или видела нечто ужасное, еще хуже, чем солдат, умирающий на снегу. Айменгарт бросилась в объятия ткачихи, пряча голову у изгиба ее шеи, в то время как Гайларда задумчиво следовала за взглядом своего сына, устремленного на жену его отца.

[1] Часть монашеского католического облачения.

comments

Гвендолен Ханке. Зеркало Айменгардт. Глава 16

2026-04-27T21:01:32Z

Февраль 1242 года

Три женщины замедлили шаг при виде деревни на вершине холма – Лаурак едва вынырнул из тумана. В отличие от Гайя, которое словно пряталось так, что его можно было увидеть только в последний момент, эту бывшую твердыню веры Добрых Христиан было видно издалека. Ее камни хранили память об утраченной славе, память о временах, когда здесь звучали виолы и лютни, воспевающие куртуазную любовь при блистательных дворах могущественных сеньоров.

Этим февральским днем Лаурак был укрыт снегом. Белыми и молчаливыми были крыши домов, белыми и молчаливыми были кроны деревьев на лесистых холмах, окружавших деревню. Солнце не могло проникнуть сквозь густой туман и заставить засиять золотистые скалы - они тоже были покрыты снегом. Молчание страха царило над Лаураком, оно поглотило его, как и этот туман. Сейчас в Лаураке больше не пели и, кажется, даже не осмеливались дышать…

Три женщины – Элис, Айменгарт и Гайларда Лауренка – вышли из Гайя ранним утром. Они шли около трех часов. Лаурак был недалеко от их деревни, но путешествие в снегах было тяжелым, и они двигались очень медленно. Они выбрали не слишком хороший день, чтобы брести по дорогам. Но разве бывает хороший день, чтобы идти выслушивать свой приговор перед Инквизицией?

Ведь в Лаураке ожидался трибунал Инквизиции, представленный Гийомом Арнодом и Этьеном де Сен-Тьибери. Оба инквизитора с кортежем из братьев-доминиканцев, других местных прелатов, нотариусов и солдат, с начала года организовали обширное инквизиторское следствие по всему Лаурагес. Они прошли через Ориак, Сен-Фелис, Лабесед и Кастельнодари, и их дорога подходила все ближе и ближе к Гайя. Прибыв в Лаурак приблизительно неделю тому, инквизиторы вызвали на допрос нескольких жителей Гайя, и деревня словно съежилась. Ее деятельность стала едва заметной. Конечно, некоторые люди не могли ускользнуть от их бдительного ока, особенно ужасный рыцарь-фаидит, совладелец Гайя, Пейре де Мазероль, а также его мать Элис, известная глубинным вовлечением в то, что братья-доминиканцы называли «ересью»…

Мать и сын получили вызов в суд. Пейре, полагая, что инквизиторы еще не знают о его деятельности верующего Церкви Божьей, опасался исключительно того, что до инквизиторов недавно дошла информация о его участии в восстании Тренкавеля. И наоборот, Элис не слишком беспокоилась за себя, но очень переживала за сына. Когда они отбывали, она держалась с высоко поднятой головой, но казалась такой маленькой рядом с сыном – стареющая женщина шестидесяти лет, с почти полностью седыми волосами и слегка сгорбленной спиной. Оба они считали, что могут отрицать все и сойти за добрых католиков, или, по крайней мере, заявлять о том, что встречались с Добрыми Людьми только пару раз, да и то случайно…

Но когда они предстали перед трибуналом, реальность оказалась совсем иной. Из-за принуждения или из страха, озабоченные спасением собственной шкуры, множество других обвиняемых из региона Лаурагес уже достаточно рассказали. И инквизиторы занесли это в свои реестры – орудия преследования, которые придумали они сами, - простые листы пергамента, ставшие отныне очень опасными. В этих реестрах они записывали всё, в чем признавались предыдущие свидетели. Затем они хранили их, использовали во время следствия, чтобы иметь возможность сверить с показаниями других обвиняемых, даже через несколько лет. Эти реестры были хуже, чем голос инквизитора, холодно ведущего свой допрос, хуже, чем мечи солдат на службе Инквизиции. Поставленные перед фактом признаний других, выявивших их «преступление ереси», Пейре и Элис не смогли отрицать всё. Они попробовали признаться только в том, что Инквизиция уже знала, и назвать несколько других имен, чтобы спасти свою жизнь и доказать трибуналу, что их отречение искренне, но они, по крайней мере, сумели не выдать своих близких. Ни разу Пейре не произнес имен своей жены, ни Гайларды…

Их допрос закончился и был записан, их освободили, однако вновь вызвали в суд на следующее воскресенье, чтобы выслушать приговор перед тем, как доминиканцы последуют дальше своей дорогой – и продолжат свое ужасное дело – в Фанжу.

Дни после их возвращения в Гайя были ужасны. В то время как Элис, казалось, тихо приняла свою судьбу, Пейре не переставал бродить вокруг дома, по улицам деревни. Он знал, что его приговор – это вечное заточение, что его будущая жизнь – это жизнь узника, заключенного в Муре, в тюрьме Инквизиции, до конца его дней, и никакой Добрый Христианин не сможет уделить ему consolament на ложе смерти… И он знал, что Айменгарт знает об этом тоже. И со времени возвращения Пейре она знала, что он не даст просто так посадить себя в тюрьму, что он предпочтет быть гонимым, как дикий зверь. И никогда до конца жизни он больше не будет знать ни покоя, ни отдыха.

Тем утром, на заре рокового воскресенья, судного воскресенья, она вовсе не была удивлена, услышав, что Пейре бросил вызов трибуналу Инквизиции и уехал из Гайя навсегда, чтобы скрыться. Несмотря на страх, который охватил ее так, что она едва могла дышать, Айменгарт приняла его решение, не говоря ни слова. Что бы ни было, что бы ни случилось, он уже никогда не будет подле нее, он уже никогда не сможет мирно жить в жилище сеньора своей деревни… И она надеялась только на то, что он не утратит самого дорогого в этой земной жизни – своей чести, гордости… и их любви.

Теперь они направлялись к Лаураку, чтобы выслушать приговор Элис и Пейре. Не способные говорить, они шли в молчании, рука об руку, поддерживая друг друга. Лицо Айменгарт обжигали слезы, которые ей все труднее было сдерживать, и она чувствовала, что стоит ей произнести хоть слово, как она разразится рыданиями. Но ей не хотелось утяжелять ношу своей старой свекрови, которая и так с трудом переставляла ноги в снегу.

Пейре еще не был в бегах. Айменгарт знала, что он недалеко от них. Он был на лошади и ехал тайными путями. Он хотел знать судьбу своей матери перед тем, как уехать. В назначенный час он будет ждать их в тайном месте, недалеко от укреплений, где женщины должны были остановиться в укрытии от чужих взглядов после того, как инквизитор произнесет приговор. Затем он обнимет жену и уедет как можно быстрее, оставляя ее одну как минимум на месяцы, без сомнения, даже на годы, возможно, и навсегда…

Перед подъемным мостом женщины остановились на несколько минут, чтобы перевести дыхание. Они не одни пришли сюда по подобной причине. Другие обвиняемые, одни или в сопровождении близких, прибыли из окрестных деревень. Некоторые шли с каменными, ничего не выражающими лицами. Черты лиц других были искажены страхом, они дрожали и держались за веревки, на которых держался подвесной мост, стоя, словно на ватных ногах, на шатающихся досках. Но были и такие, кто шел с высоко поднятой головой, гордо выпятив подбородок, явственно демонстрируя, что они не сломлены приговором и бросают вызов закону и Инквизиции. Несколько плачущих детей следовали за матерями.

Элис, Айменгарт и Гайларда глубоко выдохнули, крепко сжали руки и перешли подвесной мост, не спотыкаясь. Они поднялись по каменной дорожке со ступенями, выводящей на маленькие улочки, где снег уже начал таять и, чернея от грязи, устремлялся маленькими ручейками к укреплениям. Наверху холма, на самой высокой точке деревни, возвышался донжон знаменитой семьи де Лаурак, последние потомки которой, Ниорты, столь же неистовые рыцари, как и Пейре де Мазероль, решили покориться королевской власти. Но вовсе не при дворе знатной семьи ждали сегодня дам де Гайя. Они должны были идти к церкви святого Лаврентия, напротив донжона, где Гийом Арнот зачитывал свои приговоры.

Айменгарт вздрогнула, переступив порог святилища. В здании было уже полно людей, поскольку все обитатели деревни собрались, чтобы участвовать в этой печальной церемонии. Ее охватил страх – более глубокий, чем опасение по поводу ее мужа и свекрови, экзистенциальный ужас, охватывающий маленькое животное в предчувствии смерти, когда оно убегает от хищника… В тот момент, когда она увидела доминиканца, стоящего перед алтарем в белой тунике и черной накидке, внезапно к ней во всех подробностях вернулось воспоминание, воспоминание о том декабрьском воскресенье ее детства в церкви Сен-Кантен, когда она последний раз ступила ногой в католический храм. Она снова увидела себя увлеченной умелыми словами кормилицы, увидела садистическое лицо, почувствовала удары огромных рук, холод на ногах, когда незнакомец силой задрал ей платье, почувствовала его тело, которое казалось ей чудовищным, и боль, которая раздирала ей внутренности, когда он овладел ею, этот мужчина, воплощение дьявола. Да, она вновь почувствовала эту боль, которая казалась ей столь невыносимой, что она, в конце концов, потеряла сознание… и она вспомнила свое пробуждение, панику, единственную мысль, которая билась в ее больной голове: вернуться в Кейе, вернуться домой… и она хотела бежать, бежать, бежать…

Айменгарт споткнулась о камень мостовой. Но она не упала. Сильные руки Гайларды подхватили ее и удержали. Эти нежные и мягкие руки ткачихи, которые знали, как залечить все раны…

- Чтобы никакой христианин не мог уклониться от миссии правой веры, на которой Господь Иисус Христос твердо и крепко установил основание святейшей Церкви, но чтобы она смогла охватить как можно больше людей, мы, Гийом Арнот и Этьен де Сен-Тьибери, тулузские инквизиторы еретических извращений, уполномоченные апостольским престолом, в силу власти, которая нам делегирована, связываем цепями отлучения и публично объявляем отлученными всех, кто неблагочестиво препятствует исполнению миссии Инквизиции, и будет препятствовать всеми средствами, прямо или опосредованно, явственно или скрытно, искажая правду, мешая законным признаниям или побуждая других лиц скрывать или несправедливо искажать, либо каким-либо иным образом для этих целей, прямо или опосредованно, явно или тайно, советовать или помогать…

Голос Гийома Арнода был монотонным, а его речь пестрела повторениями. Однако все собрание слушало внимательно, словно спаянное силой угроз, звучавших в этой речи и давящих чувством страха, которое испытывали и обвиняемые, и их близкие, и жители Лаурака. Слишком далеко отсюда был прозрачный воздух их лесистых холмов…

Но Айменгарт погрузилась в свои мысли. Она не хотела ни смотреть на инквизитора, ни слушать его слова. Ее мысли вернулись к берегам ясных вод Туйре, убаюканные песней ее матери, они унесли ее в Фанжу, в тот день, когда ее сердце забилось от взгляда черных глаз Пейре… Только теплая рука Гайларды, которую она держала в своей, возвращала ее к действительности.

Но когда инквизитор произнес имя ее свекрови, Айменгарт заставила себя слушать, хотя все равно не смотрела.

- Элис, супруга покойного Арнота де Мазероля, множество раз видела еретиков, мужчин и женщин, слушала их проповеди и поклонялась им. Она ела вместе с ними и давала им провизию. Она призналась в том, что была верующей в еретиков со времени совершеннолетия, и полагала, что может спастись в их секте. Она должна будет носить двойные кресты на протяжении двух лет. Эти кресты должны быть выкроены из желтой материи и нашиты на всякую одежду - один на груди, второй на спине между лопатками. Кресты должны быть видимы, и их следует носить как внутри дома, так и вне его, во всех местах. В случае, если они порвутся или обветшают, они должны быть заменены. Она должна носить их до окончания положенного наказания под страхом тюремного заключения.

Айменгарт расслабилась. Конечно, наказание ношения крестов, и особенно двойных крестов, тяжело вынести, ведь они отмечают Элис как «виновную» перед всем миром, как преступницу, зачумленную. Но ведь Гийом Арнод мог вынести и более тяжкий приговор, например, бросить ее в тюрьму.

Приговоры следовали один за другим, но пока что имя Пейре не произносилось. Однако в этом не было ничего утешительного. Во время Сермон инквизиторы обычно начинали с более легких наказаний, а заканчивали самыми суровыми. А скурпулезная бюрократия Инквизиции не допускала даже мысли, что кого-то могут забыть… Айменгарт не обманулась. Заочные приговоры, приговоры тем, кто не присутствовал перед трибуналом Инквизиции, чтобы исповедаться и выслушать свое осуждение, произносились в самом конце. Ее сердце закололо, а горло сковал спазм, когда она услышала имя своего мужа из уст инквизитора. Гайларда до боли сжала ее руку, когда Гийом Арнод произносил все тем же монотонным голосом свой приговор:

- Пейре де Мазероль, сеньор Гайя Ля Сельве, множество раз видел еретиков, слушал их проповеди, поклонялся им и участвовал в многочисленных еретикациях. Он множество раз сопровождал еретиков, приводил их в многочисленные дома, а также к умирающим. Он признался, что был верующим в еретиков с возраста разумения, и полагал, что может спастись в их секте. После того, как он исповедался перед нами и будучи вновь вызванный свидетельствовать, он отказался присутствовать и покориться церковному покаянию. Вот почему мы, брат Гийом Арнод, инквизитор еретических извращений, объявляем Пейре де Мазероля отлученным заочно в области веры и как беглеца по обвинению в ереси. К тому же, мы провозглашаем, что Пейре де Мазероль после того, как он сознался в судебном порядке в совершении преступления ереси, получает приговор отлучения как верующий еретиков, и другие наказания, предусматриваемые в целом каноническим правом относительно верующих и сторонников еретиков. Мы предупреждаем также, что каждый, к какому бы сословию, рангу или статусу он бы ни принадлежал, и какое бы положение он ни занимал, под страхом отлучения и других канонических наказаний, не должен ни принимать у себя означенного Пейре де Мазероля, ни сотрудничать с ним, ни поддерживать его каким-либо способом, советом или помощью. После того, как мы предварительно объявили о нашем предупреждении, мы налагаем приговор отлучения на тех, кто, тем не менее, будет действовать в противоречии сказанному выше…

На короткое время наступило молчание, монотонные угрожающие слова Гийома Арнода повисли в воздухе, разносимые сгустившимся страхом, трепетавшим над головами собравшихся. Айменгарт не сомневалась, что некоторые послушают инквизиторов, и захлопнут свои двери перед ее мужем и другими осужденными так же, как они захлопнули их перед Добрыми Христианами и Христианками. Но как эти инквизиторы могут претендовать на то, что они следуют заповедям Евангелий, инквизиторы, которые пытаются заставить жен предавать собственных мужей?

Когда они вышли из церкви, туман все еще не пропускал ни единого лучика солнца, чтобы обогреть тела и сердца. Однако три женщины вдыхали холодный воздух полной грудью, словно выйдя на свободу. Они обменялись тайными взглядами, пожали друг другу руки. Потом, теснясь с другими выходящими людьми, подавленными этим мрачным спектаклем, они поспешили вниз по скользким от подтаявшего снега улицам. Даже Элис, самая старшая, пыталась идти быстро, озабоченная судьбой своего сына и сгорая от нетерпения утешить его по поводу своей собственной судьбы. Одна за другой они спотыкались на мостовой или в жидкой грязи, но тут же поднимались, чтобы продолжать свой путь.

Они миновали ворота, пересекли подъемный мост и начали обходить укрепления в направлении небольшой кипарисовой рощи, такой густой, что можно было едва протиснуться между деревьями. Снег заглушал шум их шагов – но он также заглушал шаги какого-то рьяного солдата Инквизиции, который молча следовал за ними, даже не получив специального приказа.

Как и было условлено, Пейре ждал в самой середине небольшой рощи, рядом со своей лошадью. Он прятался, почти сливаясь с кипарисами, и Айменгарт заметила его только тогда, когда практически поравнялась с ним. Когда она приблизилась к нему, чтобы упасть в его объятья, лошадь внезапно взбрыкнула и тревожно заржала. Еще до того, как Айменгарт поняла, что происходит, левая рука Пейре сильно толкнула ее назад. Она ударилась головой и спиной о деревья. В то же время правой рукой Пейре вытащил меч из ножен. Раздался крик Гайларды – ей в бедро вонзилась стрела, которую увидел рыцарь. Ткачиха упала на землю, а снег вокруг начал багроветь от крови. Айменгарт, несмотря на боль, которая жгла ей спину, пыталась собраться с силами и помочь Гайларде. Но муж прижал ее к земле у своих ног, сделав знак матери тоже упасть. Гайларда, потеряв сознание, металась по земле. Пейре, его мать и жена затаили дыхание. Они не могли слышать солдата, который шел, крадучись. Лес был слишком густым, чтобы они могли видеть его в полутьме. Однако именно лес, треск ветви, на которую он наступил, выдал солдата в последний момент. В ту же секунду, когда Элис и Айменгарт увидели мужчину, меч Пейре опустился, нанося смертельный удар, и отсек правую руку, держащую нож. Нож и рука упали в снег, арбалет выскользнул из другой руки, а потом все массивное тело молча повалилось. Когда солдат падал, его широко раскрытые глаза уставились на Пейре. Голова упала в кровавую лужу, образовавшуюся под его отсеченной рукой. Солдат дернулся, попытался говорить, но не смог произнести ни единого слова. Он переводил взгляд с одного на другого из окружавших его людей, потом медленно закрыл глаза. Его дыхание угасло…

- Эти чертовы инквизиторы… Если бы я мог, я разорвал бы их голыми руками… - пробормотал Пейре.

Тогда Элис взяла лицо сына в свои ладони:

- Пейре, мой дорогой Пейре! Беги так быстро, как только сможешь. Не жалей лошади и уезжай как можно дальше. Теперь Инквизиция будет искать тебя, чтобы посадить в тюрьму навечно. Возможно, за нами пошли и другие солдаты, чтобы поймать тебя. Не жди больше. Уходи, уходи…

Только на секунду Пейре сжал руки матери в своих. Он помог Айменгарт подняться и прижал свои губы к ее устам.

- Я, конечно же, поеду в Монсегюр… Если я туда доберусь, то пришлю вам весточку…

Одним прыжком он вскочил на лошадь, резко ее пришпорил и исчез в лесной чаще…

Через несколько минут Гайларда пришла в сознание. Наконечник остался в ране, и только врач мог его извлечь. Шансы на то, что она выживет с такой раной, были призрачны, и все трое об этом знали. Наконечники арбалета очень часто приносили смертельные раны, и, как правило, не разрыв плоти и потеря крови приводили к смерти, но заражение, наступавшее через несколько дней.

По просьбе Айменгарт Гайларда еле слышным голосом объяснила ей, как сделать повязку из полоски материи, оторванной от рубахи. Кровотечение практически остановилось, и Элис с Айменгарт помогли ткачихе подняться на ноги. Она не могла ступать на раненную ногу. Но им нужно было уходить как можно скорее. Вряд ли бы их обвинили в смерти солдата, но их присутствие неизбежно навлекло бы подозрение на Пейре. И Гайларду нужно было очень быстро доставить в Гайя. Без лекаря, который бы вынут наконечник, она, без всякого сомнения, умрет. А кроме того, чтобы попытаться спасти ее жизнь, нужно попытаться спасти ее душу.

Элис позабыла о своей усталости, а Айменгарт – о боли, причиненной падением, они скорее тащили Гайларду, чем помогали ей идти. Они продвигались медленно, очень медленно. Каждый раз через несколько метров они должны были останавливаться. Их ноша была слишком тяжела.

Во время их первой остановки – Элис села на ствол дерева, чтобы немного отдышаться, хотя прошло не более десяти минут со времени их отбытия – Айменгарт посмотрела своей свекрови прямо в глаза и прошептала:

- Подождите меня здесь, я кое-что забыла. Я очень быстро вернусь.

Элис кивнула… Обе женщины поняли друг друга без слов.

- Иди и сделай то, что должно. Я посижу возле Гайларды.

Они продвинулись так недалеко, что для обратного пути Айменгарт хватило две или три минуты, чтобы достичь кипарисовой рощи. Солдат казался безжизненным. Дама де Гайя встала на колени возле него, прямо в пропитанный кровью снег, и стала слушать, затаив дыхание. Она ничего не могла разобрать из-за ветерка, шевелящего ветвями. Тогда она прикоснулась пальцами к горлу раненного, чтобы прощупать его пульс, и почувствовала медленное и слабое движение. В тот момент, когда ее пальцы коснулись солдата, тот открыл глаза. Узнал ли он ее, или его разум был уже замутнен? Невозможно было понять выражение его взгляда. Он смотрел на нее мутными глазами. Айменгарт не отвела от них взгляда. Глядя на него, она протянула руку, чтобы взять нож, выпавший из отрубленной руки, и без колебаний, изо всех сил, вонзила его в грудь солдата. Если он выживет, а товарищи его найдут, он укажет на убийцу. Айменгарт не желала подвергать все такому риску.

Тело солдата дернулось. Кровь хлынула у него изо рта и из носа. Затем, словно во сне, тело опало, а глаза перестали вращаться. Они остались открытыми, словно удивленными, вперившимися в Айменгарт. Она вытерла нож о снег, и он скользнул в ее одежды. Даже не взглянув на мертвеца, она стала возвращаться.

Айменгарт нашла свекровь и ткачиху в том же месте, где и оставила их. Не говоря ни слова, она взяла под руку Гайларду, и женщины продолжили свой путь.

Много часов прошло, но они все еще не достигли Гайя, которое находилось всего в двух часах ходу от Лаурака. Элис измучилась, и уже практически не могла помогать раненной. Глаза Гайларды иногда закрывались. Каждый раз Айменгарт приходилось возвращать ее в сознание. Но она чувствовала, что ее подруга долго не выдержит.

Начала сгущаться тьма. Тогда Айменгарт решила пойти в Гайя одна, чтобы найти лошадь и, возможно, помощь. Элис с облегчением села на землю, несмотря на снег и мороз. Айменгарт помогла Гайларде лечь, положила ее голову на колени Элис и накрыла ее своим плащом. Она будет идти быстро, и меньше замерзнет, чем раненная, для которой низкая температура может оказаться фатальной.

Впервые в своей жизни она совсем одна шла через холмы и леса. Несмотря на темноту, она не сбилась с дороги, которую хорошо знала. Но каждый раз, когда какой-нибудь звук нарушал ночное молчание, она вздрагивала. В правой руке она твердо сжимала украденный нож, вновь готовая защищаться. Другой рукой в котомке она сжимала маленькое карманное зеркальце. Она сжимала его словно в молчаливой молитве – не утратить силы и спасти жизнь Гайларде. Множество раз она спотыкалась и падала, потому что ночь скрывала препятствия на дороге. Но она все время поднималась и продолжала идти, почти бежала, не обращая внимания ни на боль в спине, ни на небольшие царапины на лице.

Наконец она прибыла в Гайя. К счастью, вся деревня уже спокойно спала. Тьма защищала Айменгарт от слишком любопытных взглядов, а то некоторые поселяне могли задаться вопросом, почему жена сеньора ходит так поздно одна, без плаща в разгар зимы, с расцарапанным лицом и в окровавленном платье.

Она обошла дом сеньора. Если Арнот в Гайя, то он, конечно, уже спит. К тому же, она опасалась встречаться с ним, отвечать на его расспросы. Возможно, что еще хуже, он попытается ее задержать. Но она нашла свою лощадь и лошадь Элис. Она колебалась, не разбудить ли кого-нибудь, чтобы попросить о помощи, но потом решила, что будет лучше, если она займется Гайлардой сама, и вернулась в лес на своей лошади. Лошадь свекрови шла следом.

Гайларда спала. Ее руки и ноги были ледяными. Элис тоже дрожала от холода. Ткачиха не хотела больше просыпаться, но без ее собственных усилий обе женщины не могли бы посадить ее на лошадь. В конце концов, Аймегарт ударила ткачиху по обеим щекам. И та вновь открыла глаза. Они помогли ей подняться на ствол дерева, а потом взобраться на лошадь. Затем Аймегарт села позади, чтобы удерживать ее за талию, поскольку Гайларда была неспособна сама держаться в седле.

Они ехали тихо, шагом, чтобы раненную не слишком трясло. Гайларду шатало из стороны в сторону, она теряла сознание. Айменгарт едва удерживала женщину перед собой во время пути. Вскоре ее руки от усилий начали сильно дрожать.

Женщины остановились перед домом Гайларды. Элис открыла дверь. Вместе они внесли Гайларду и положили ее на землю в сутул, укрыв плащом Айменгарт, а потом зажгли свечу. В этот момент Форесса, дочь Гайларды, появилась на лестнице в одной рубахе, протирая глаза. И тут она увидела свою мать, в разодранных и окровавленных одеждах, со стрелой в бедре, неподвижно лежащую на земле. Из ее горла вырвался крик. Айменгарт подошла к ней и положила ей руку на уста:

- Твоя мать не умерла, и мы сделаем всё, чтобы ее спасти. Но если ты будешь шуметь, то навлечешь на нее гораздо большую опасность. Поэтому вернись в свою кровать и спи!

Девочка послушалась.

Пока Элис разжигала огонь в очаге, чтобы согреть Гайларду, и пока Айменгарт пыталась осторожно расположить ее поближе к огню, они раздумывали, как привести к ней врача и Доброго Христианина, чтобы не привлечь внимания односельчан.

- Нужно действовать очень быстро, - сказала Элис, - лучше всего до зари, под покровом ночи. И самое главное – это найти Доброго Христианина. Я боюсь, что мы не сможем так же быстро найти врача, особенно если речь идет о больной скромного происхождения…

- Ты права, Элис, - отвечала ее невестка. - Но скажи мне: Азалаис, дочь Гайларды, разве она не научилась искусству врачевания от своей матери? Она могла бы, по крайней мере, попытаться вытащить наконечник стрелы и поухаживать за своей матерью. Что же касается Доброго Христианина, то я знаю, что Бернат де Мойревилль, диакон, ушел сегодня из Гайя в сторону Кастельнодари. Имея хорошую лошадь, можно нагнать его и привести сюда, чтобы он дал утешение Гайларде.

- Тогда, если ты согласна, мы попросим Азалаис прийти к матери, а ты возьмешь коня мужа, чтобы пойти искать диакона. Я же в это время буду бдить подле Гайларды и следить, чтобы дверь была надежно заперта…

На следующую ночь Арнот Доменек, муж Азалаис, постучал в ворота маленького дома.

- Дама Айменгарт, я сделал то, что ты мне сказала. Я нашел Берната де Мойревилля и его товарища, они ожидают на лугу. Если ты желаешь, я тебя проведу, но я не буду идти с ними сюда. Я согласился найти их, потому что речь идет о моей теще, но я не хочу, чтобы меня видели вместе с ними. Нужно, чтобы ты сама это сделала или нашла кого-нибудь другого.

- Да, среди трусов и предателей, - пробормотала Айменгарт так, чтобы Арнот не мог слышать. А затем продолжала громче. – Тогда идем, мы не можем терять времени. Гайларда должна получить consolament этой ночью. У нее очень сильная лихорадка, и она вскоре не сможет говорить. Может быть слишком поздно. Она не сможет дать свое согласие, рискует умереть без спасения души. Я сама приведу Добрых Людей в ее дом!

Арнот Доменек, прибывший в Гайя под защитой жены сеньора предыдущей ночью, всячески показывал нежелание исполнять ее просьбы. Но, побуждаемый собственной женой и фактически под давлением супруги сеньора, он, в конце концов, отправился исполнять их поручения. Азалаис же очень испугалась самой мысли о сложной операции, которая ей предстояла, но она, не колеблясь, решила помочь матери, и пошла с Айменгарт в дом Гайларды.

Ткачиха была без сознания. Ее дочь едва сдержала чувства, когда увидала мать в таком состоянии. Ее руки не дрожали, когда с помощью Элис и Аймегарт она вытащила стрелу из раны, потянув изо всех сил. В тот момент, когда кровь фонтаном хлынула на Азалаис, Гайларда открыла глаза. И эти широко открытые от страха глаза поймали взгляд дочери, которая тоже была очень испугана. Но колебание Азалаис длилось не более нескольких секунд. Она взяла себя в руки и принялась прижигать рану. Раздался крик боли, тело Гайларды изогнулось, затем опало. Казалось, дух Гайларды, не в силах вынести страданий, унесся в другое место… Запах горелой плоти наполнил маленькую комнату на втором этаже. Азалаис взяла мазь, найденную среди вещей матери, и нанесла на рану. Затем они отнесли ткачиху, лежавшую без сознания, в ее комнату.

Когда занимался день, Элис и Айменгарт уже спали глубоким, хотя и беспокойным сном. Азалаис спустилась в сутул, чтобы приготовить повязки для матери.

В течение всего дня больную терзала лихорадка, усилившаяся к вечеру, и ни лекарские травы, ни обертывания - состав которых Азалаис отказывалась называть – не могли ее утишить.

А теперь Айменгарт шла рядом с Арнотом Доменеком в темноте, не выказывая ни малейшего желания с ним разговаривать. Ее глаза обжигали усталость и нахлынувшие слёзы, слёзы, которые она не хотела сдерживать. Она видела перед собой образ Гайларды, раскинувшейся на ложе, нагой и такой прекрасной, этот образ она уже почти десять лет хранила в своем сердце. Но теперь на этот образ неизбежно накладывался другой – Гайларды, лежащей на том же ложе, бледной и неподвижной, словно труп, Гайларды, с истерзанной плотью, умирающей… Если бы только Пейре был здесь, подле нее, если бы она могла согреть свое сердце в его объятиях, изгнать образы крови и смерти в сладком забытьи любви…

Только когда Айменгарт оказалась перед диаконом, она, наконец, смогла справиться с рыданиями. Присутствие монаха, тихое и успокаивающее, умиротворило ее. Когда Арнот исчез в ночи, она опустилась а колени и нашла утешение в словах и жестах, которые она совершала всю свою жизнь:

- Добрый Христианин, прошу благословения Божьего и вашего…

Теперь она была уверена хотя бы в том, что сможет спасти душу своей подруги…

На протяжении короткого пути она говорила с Бернатом де Мойревиллем о женщине, которой он готовился дать утешение, о женщине, одной из самых благочестивых и верных... И она рассказала ему обо всем, что произошло с ними после того, как Пейре вызвали на суд Инквизиции. Монах слушал внимательно и молча. Он не осуждал ее и не угрожал ей наказаниями за убийство, которое она совершила вместе со своим мужем. Однако она знала, что Добрые Христиане осуждают всякое насилие и причинение смерти.

Придя в дом Гайларды, она отвела Добрых Христиан прямо в комнату больной. Присутствующие женщины – Элис, Айменгарт и две дочери Гайларды - едва смогли привести в чувство больную, все еще пребывавшую в сильной горячке. Наконец, она с трудом смогла заговорить и выразила желание получить consolament.

Когда церемония закончилась, Гайларда измученно упала на постель. Сейчас она была уверена, что обретет свою ангельскую природу после смерти, которая, как она думала, уже близка. Ее глаза были еще открыты, но она уже начала впадать в сон - настолько ее измучила лихорадка.

Женщины, за исключением маленькой Форессы, еще слишком юной, чтобы совершать melhorament, преклонили колени перед диаконом и его товарищем, а потом обменялись поцелуем мира с ними и между собою.

И в это время дверь внизу открылась. Все замерли, затаив дыхание. На лицах читались тревога и усталость. Только Бернат де Мойревилль оставался спокойным.

Человек на первом этаже не окликал хозяев. Он вошел без колебаний. Тяжелыми, конечно же, мужскими шагами он начал подниматься по лестнице… И вот Пейре Лауренк появился в комнате своей матери.

- О, мой дорогой сын, - прошептала Гайларда, едва шевеля губами, - как это возможно? Я думала, что ты в Монсегюре. Как ты узнал, что я так нуждаюсь в тебе здесь?

- Меня послал отец. После того, как он расстался с вами позавчера, он скакал всю ночь, прибыв в Монсегюр ранним утром. Он немедленно пришел ко мне и попросил поехать в Гайя, чтобы помочь вам.

Айменгарт пошатнулась. Все вокруг нее словно закружилось. Она прошла несколько шагов, чтобы опереться о стену, пока комната не перестанет двигаться. Медленно она стала соображать, что же означают слова Пейре Лауренка: ее муж в Монсегюре, значит – в безопасности…

Она приблизилась к пасынку. Не сдержав своих чувств, она бросилась ему в объятия со всем жаром, который объяснялся тем, что сын был так похож на отца…

- Спасибо, - сказала она, - спасибо, Пейре.

Пейре Лауренк не знал, адресованы ли эти слова ему, или она говорит со своим мужем, и не осмелился в свою очередь заключить ее в объятия. Но он вдохнул запах ее светлых волос, и его лицо осветила легкая улыбка…

Айменгарт использовала присутствие Пейре Лауренка для того, чтобы доверить ему сопровождать Берната де Мойревилля и его товарища, которые хотели вернуться на дорогу в Кастельнодари перед тем, как взойдет солнце. Она также настояла на том, чтобы сопровождать их до выхода из деревни.

После того, как они миновали укрепления, ее шаги замедлились:

- Теперь я должна вас покинуть, мои глаза закрываются помимо моей воли, настолько я устала. Я хочу поблагодарить вас за то, что вы спасли мою самую дорогую подругу. Я также поняла, до какой степени хрупка наша земная жизнь в эти трудные и опасные времена. Меня преследует мысль о том, что если я буду ранена, как Гайларда, или серьезно заболею, то не буду способна говорить, даже если Добрый Христианин прибудет к моему ложу.

Айменгарт замолчала на несколько секунд, потом упала на колени перед диаконом в снег:

- Я прошу тебя, досточтимый Бернат, заключить со мной convenenza – пакт, который гарантирует мне счастливый конец…

- Конечно же, дочь моя.

Диакон поднял правую руку, как будто хотел возложить на голову Айменгарт. Но он не коснулся ее, его рука замерла:

- Я обещаю заключить этот пакт с тобой, и гарантирую, что если случится так, что ты умрешь от раны или какой-либо иной смерти, и не сможешь больше говорить, то я или другой Добрый Христианин, который будет знать о нашем соглашении, примут тебя, если ты будешь еще жива.

- Спасибо, Бернат. Прошу благословения Божьего и вашего.

Наконец, Айменгарт добралась до своего дома. Элис, которая пришла раньше ее, уже спала, и никакой жар не освещал сутул. Огонь погас уже несколько часов назад. Сориентировавшись в темноте, Айменгарт поднялась по лестнице и тихо открыла дверь в супружеской комнате. Ложе было еще таким, каким она его оставила – с того времени прошло как минимум сорок восемь часов. Айменгарт быстро сняла вуаль, пояс, блиауд, чулки и башмаки. Она вынула карманное зеркальце из котомки и спрятала его в простынях, поближе к изголовью. Затем, следуя внезапному порыву, она сняла свою грязную, разорванную рубаху, которая уже послужила бинтами для Гайларды. Но вместо того, чтобы найти чистую, она полезла в сундук с вещами Пейре и достала его старый плащ, который принесла на ложе в качестве дополнительного покрывала.

Абсолютно нагая, она нырнула под простыни и зарылась лицом в запах Пейре. Ей казалось, что она слышит его дыхание, там, высоко, в Монсегюре, среди Добрых Христиан, на неприступной скале…

Через два дня лихорадка Гайларды, против всяких ожиданий, пошла на спад. Конечно, она не могла ходить, а сильно хромала. Но рана, кажется, закрылась без заражения. Все еще очень слабая, она держала белую руку дамы де Гайя в своей, сильной и мускулистой, на которой сказывались следы тяжелой работы. Они долго сидели так, не произнося ни слова. Наконец, Гайларда решилась заговорить:

- Рана, которую мне нанес этот солдат, и все ужасы, которые мне довелось увидеть в прошлое воскресенье, все страдания, которые люди готовы причинить друг другу, совершили во мне какое-то преображение, которое я даже не смогу тебе объяснить…

Айменгарт стыдливо опустила глаза. Поняла ли Гайларда, что она сделала солдату, когда та ждала ее вместе с Элис? Ткачиха продолжала говорить каким-то отрешенным, тихим голосом:

- Итак, я решила, что после принятия consolament я не вернусь больше в мир, и отныне буду вести монашескую жизнь. Я буду жить здесь, ожидая смерти. Я слишком слаба, чтобы переезжать куда-либо. Моя дочь Азалаис, несчастливая в браке с этим мужчиной, который потерял свою веру, тоже сделается Доброй Христианкой, чтобы у меня была ритуальная компаньонка… Я говорю тебе об этом, потому что знаю, что я могу попросить тебя, чтобы ты разделила со мной новую жизнь, которая меня ожидает. Прежде всего, я тебя знаю: я люблю тебя больше, чем кого бы то ни было. О многих вещах мы никогда не говорили между собой, потому что мы понимаем друг друга без слов. Я знаю, что твоя любовь к Пейре сильнее, чем что-либо в этом трудном земном существовании, и я знаю, что вам предстоит еще многое пережить, много несчастий, конечно, но не только несчастий… Ничто не изменится в нашей дружбе. Я останусь в Гайя, и всегда буду готова помочь тебе в тот момент, когда ты будешь во мне нуждаться.

Айменгарт поначалу никак не отреагировала. Ее глаза блестели от слез, потом медленно она опустилась на колени перед ложем и прижалась лбом к руке Гайларды:

- Добрая Христианка, прошу благословения Божьего и Вашего.

comments

Зеркало Айменгардт. Гвендолен Ханке. Глава 15

2026-04-22T21:02:27Z

Декабрь 1241 года

Осада Монсегюра небольшой армией графа Тулузского, к счастью, потерпела поражение, да и никто больше не верил, что Раймонд VII и в самом деле собирался разрушать орлиное гнездо подпольной Церкви.

Айменгарт, очень ослабленная после второго позднего выкидыша и кровотечений, которые не прекращались неделями, следила за всеми этими событиями, не вставая с постели, и с облегчением узнала, что Раймонда де Кук наконец-то смогла отдохнуть в своей религиозной общине в Монсегюре. Пока она болела, Гайларда часто приходила навестить и утешить ее. Но никакие слова не могли утишить боль, которую она испытывала – боль от осознания того, что у нее никогда не будет ребенка. Ее золовка Эрмессент, которая была замужем вот уже два года, тоже, казалось, страдает от бесплодия - хотя то, что она никак не беременела, возможно, было связано с практически постоянным отсутствием Арнота…

Но физические последствия потери ребенка – с умелой лекарской помощью Гайларды – с каждым днем становились ощутимы все меньше. Трудная бродячая жизнь Добрых Христиан требовала всяческой поддержки с ее стороны, и хотя даже встречаться с ними становилось все опаснее, Айменгарт, исполненная тем же духом непокорности, что и Пейре, отныне посвятила всю себя помощи им. Так, с начала года ее встречи с теми, кого католическая Церковь считала еретиками, сделались еще более частыми. Она не пропускала ни одной оказии, чтобы слушать их проповеди и участвовать в consolament умирающих. Всякий нуждающийся Добрый Христианин получал у нее радушный прием. Она больше не колебалась использовать свое положение и влияние для того, чтобы приказывать размещать преследуемых монахов в домах жителей Гайя, которые из страха перед Инквизицией уже переставали быть верующими. Но все методы, которые применяла Айменгарт, ограниченная своей деревней и сферой деятельности женщины, оставались намного более сдержанными, чем действия ее мужа…

Пейре, которого не было уже с неделю, вернулся на заре этого слишком короткого зимнего дня. Он уведомил заранее о своем появлении (Издалека было слышно, как он напевает). Три женщины собирались трапезовать, когда явился сержант Пейре и сообщил о его прибытии.

Сердце Айменгарт чуть не выскочило из груди, ее руки слегка задрожали, как всякий раз, когда муж возвращался. Она едва сдержалась, чтобы не броситься ему в объятья при других дамах, когда он явился весь в грязи и пыли…

Красавицу, к которой я питаю безумную страсть, желаю я держать в своих объятьях, возлежа вместе с ней…

С улыбкой на устах Пейре переступил порог, напевая эту песнь на стихи трубадура Раймона де Мираваля из Кабардес в Монтань Нуар, умершего в то время, когда Айменгарт выходила замуж. Трубадур, о котором Рансана рассказывала ей, когда она была еще маленькой девочкой…

- Отчего ты так весел? Ты принес нам хорошие новости? – спросила Элис своего сына.

Но лицо Пейре внезапно сделалось серьезным.

- Увы, нет. Новости, которые я принес, очень плохие. Гийом Арнот и его товарищ Этьен де Сен-Тьибери, инквизиторы тулузского трибунала, снова возобновили свою деятельность, которую прервали на два или три года. Сейчас они отправились в Лаурагес, где проводят следствия, объезжая огромную территорию. Они останавливаются практически в каждой деревне, и это значит, что мы, и особенно я, не имеем никаких шансов ускользнуть от них. Мы можем попытаться все отрицать. Но даже эта стратегия будет, без всякого сомнения, тщетной, потому что на нас донесут, несмотря на все обещания, которые нам давали. Вы же заметили, как и я: со времени смерти Раймонды де Баньер на костре в Лаураке, со времени, как ее внук практически не осмеливается покидать свой дом с клеймом на лбу, теперь всё определяет страх… Нам остается только признаваться как можно меньше, ограничиваясь лишь тем, что они и так знают, и защищать наших близких.

Несколько секунд он молчал, задумавшись и устремив взгляд куда-то в пол. Потом внезапно гордо поднял голову. Его голос стал сильным, он рубил слова, как если бы перед ним были те, кто его преследовал.

- Они могут вызвать нас в суд, они даже могут нас преследовать, арестовать и привести в суд силой, они могут посадить нас в тюрьму, заковать в кандалы, отметить нас желтыми крестами, чтобы обесчестить, и даже сжечь нас на костре. Но невозможно, чтобы они заставили нас покинуть нашу веру, погубить нашу бессмертную душу…

- И они не могут погубить то, что связывает нас, тебя и меня… - подумала Айменгарт.

На протяжении всей трапезы Пейре и Элис продолжали говорить об Инквизиции. Айменгарт тихо их слушала. Теперь, когда опасность приблизилась, словно паутина, наброшенная на деревни Лаурагес, ее страхи умолкли. Пока муж был подле нее, она чувствовала себя готовой дать бой ударам судьбы. Но она беспокоилась о своей золовке, такой еще юной, такой невинной и бессильной против лицемерия преследователей. Эрмессент, бледная, как смерть, дрожала. Руки больше не слушались ее. Она положила свою ложку, она больше не могла есть. Потом, извинившись перед Элис, она ушла в свою комнату.

Однако когда Айменгарт и Пейре поднимались по лестнице, чтобы тоже лечь спать, последний вновь заулыбался.

- Ты не хочешь мне, наконец, сказать, почему ты смеешься в то время, как ты принес столь плохие новости, и ситуация настолько серьезна?

Все еще пребывая в радостном возбуждении, Пейре подхватил жену на руки, пронес ее два последних пролета без малейших усилий. Он толкнул дверь комнаты, положил Айменгарт на ложе и улегся рядом с ней.

- Ты даже не можешь себе представить, что я сделал позавчера.

- Так ты от этого столь радостен?

- Конечно… Агнес де Бельпеш, монахиня из приории фонтевристов в Бри, возле Савердена, прислала мне весточку о том, что будучи смертельно больной, она пожелала принять consolament. Итак, я отправился туда с воинами под моим началом. Мои товарищи выдумали много разных предлогов, чтобы оправдать свой приезд в приорию, и все монахи и монахини в церкви должны были уделить им достаточно внимания. Пока они ими занимались, я привел двух Добрых Христиан с другого входа в дом, где они утешили больную, которая вчера умерла еретичкой, как сказали бы ее собратья и сосестры…

Через час Пейре глубоко спал, его рука лежала на обнаженном животе жены, а легкая улыбка все еще играла на губах.

comments

Русстем в октябре 2018 года. Тулуза, Париж, Бонн Свиноуйсьце

2026-04-20T08:39:37Z

Рустем в октябре 2019 года. Тулуза, Париж, Бонн, Свиноуйсце.

После отъезда из Тараскона мы провели день в Тулузе. Жили мы тогда в сети не слишком дорогих отелей «Ибис» недалеко от вокзала. 13 октября 2019 года было еще довольно тепло, хотя поднялся сильный ветер.

Пока мы приехали в Тулузу, поселились и вышли погулять, был уже ранний вечер. Но мы еще многое успели повидать

Прежде всего мы прошлись по бульвару Жюля Гесда. Он расположен вдоль бывших стен средневековой Тулузы, и здесь в жаркий день приятно, тенисто, можно просто отдохнуть на траве. На этом бульваре расположен Нарбоннский Замок, ныне – прокуратура и суд региона, а раньше – замок графов Тулузских, затем тюрьма Инквизиции, а потом здание парламента Тулузы

Потом мы пошли по бывшей главной римской дороге – виа кордо, которая начинается от бывших римских или Нарбоннских ворот и ведет через всю Тулузу до Капитолия. Напротив нарбоннского замка, в доме, встроенном в бывшие галло-римские укрепления, жил Доминик Гусман, а впоследствии здесь был первый дом Инквизиции в Тулузе.

Отсюда мы пошли по узким улочкам Тулузы вдоль места, где когда-то находилась тюрьма Инквизиции – Мур – и дальше следовали мрачным путем, по которому следовали осужденные Инквизицией. Обычно они шли до собора Сен-Этьен, чтобы выслушать там свой приговор, или на казнь.

А вот и площадь перед собором Сен-Этьен. Именно здесь происходило вынесение приговоров тем, кто был признан виновным в ереси, а также сжигали еретиков. Здесь был сожжен один из самых лучших катарских проповедников 14 века Пейре Отье, человек, которому удалось воскресить катаризм на огромной территории. Со своей небольшой командой в 10-12 Добрых Людей они смог вернуть веру в сердца верующих, несмотря на преследования, но Инквизиция безжалостно выловила их одного за другим. Но мы ведь знаем, что эти люди ушли отсюда в небо, и потому это место для нас одновременно знак скорби и радости.

Мы продолжаем идти по знаковым местам Тулузы. Это Музей Августинцев – художественный музей, расположенный на территории бывшего монастыря.

Башни из красного кирпича и фахверковые дома – не редкость в Тулузе

А вот и площадь Капитолия – знаменитого парламента Тулузы. Это здание было построено в 18 веке, но оно стоит на месте другого, более старого здания, построенного еще в 12 веке. Здесь заседали капитулы Тулузы – выборные лица, управлявшие средневековым городом наравне с графом.

А это Рустем сидит на паперти возле монастыря Якобинцев или доминиканцев. Здесь находится могила Фомы Аквинского.

Закат возле берегов Гаронны

Так называемый Понт Неф или Новый Мост – один из самых старых в Тулузе

И в качестве достойного завершения дня мы прогулялись по каналам Тулузы. Уже холодало.

А это мы в Париже, в Венсенском лесу. Здесь октябрь уже намного холоднее, чем в Тулузе. Это озеро, вокруг которого можно ходить с собаками, хотя вокруг много уток и гусей. А посередине озера есть остров, куда с собаками почему-то нельзя.

В Венсенском лесопарке есть много странных скульптур. Например эта, китайская.

Венсенский лес огромный, здесь несколько озер. Можно арендовать лодку или катамаран. Рустем как всегда пикируется с лебедями.

Возле озер есть большие лужайки, куда парижане выводят своих собак для игр. Но это социализированных собак. Рустем редко с такими играется, а они его игнорируют.

Вдоль дорожек в Венсенском лесу проложено много каналов и текут искусственные ручьи. Мы любим здесь гулять.

Мы вышли на главный луг Венсенского леса, откуда видно Венсенский замок

На месте замка в 12 столетии находился небольшой охотничий замок, потому что Венсенский лес представлял собой королевские охотничьи угодья. В 14 столетии французские короли построили здесь загородный замок, вокруг которого возникло местечко Венсен. Теперь это один из округов Парижа.

В 14 столетии здесь женились и рождались несколько французских королей, в том числе и «проклятых».

Король Филипп Четвертый в конце 14 века перестроил и расширил замок, а также возвел этот красивый донжон на заднем плане. Но подобно Тауэру, в 16 столетии замок уже не был столь комфортабелен для проживания аристократии и превратился в тюрьму. Одним из знаменитых его узников был будущий король Генрих 4.

Мы едем с прогулки на метро без машиниста. В Париже только одна такая линия, 14. А в Тулузе все метро такие.

Рустем на наших женских посиделках с нашей подружкой, которая тогда жила в предместье Парижа, Витри.

А вот мы уже и в Бонне. Здесь еще холоднее, идет дождь, и мы спрятались в кафе под навесом.

В одном из парков Бонна. Осень уже вовсю дает о себе знать. Это все близость Северного моря

А это античные римские бани в подземельях действующего католического учреждения. Здесь есть статуя Меркурия, куда немцы заходят положить у ее подножия цент или два. Ну на всякий случай, чтобы везло в деньгах.

Рустем на Рейне, дразнит лебедей.

Потом началась долгая дорога домой. Это мы опять в том же хостеле в Свиноуйсце.

На следующий день мы переехали паромом реку, чтобы отправиться в леса на другом берегу реки Свина, в районе Варшов.

Здесь мы много километров отгуляли по такому вот лесу, и Рустем даже видел парочку косуль

В конце концов мы вышли на безлюдный берег Балтийского моря.

Интересно, что в октябре и пляж и море были теплее, чем в сентябре. Поэтому купаться тут было большим удовольствием, чем месяц назад

Искупавшись и прогулявшись по пляжу, мы снова углубились в лес.

Потом походили по молам, откуда видны огромные туристические корабли

Мы подошли близко к маяку

Рустем на фоне удаляющихся кораблей. Пока мы тут гуляли, он занюхал выдру в камнях, и даже нырнул за ней в море. Правда, не поймал. А потом, весь мокрый, побежал за лисой, которая вышла из леса.

И снова мы бродим по лесу, чтобы попасть на другой берег реки Свина.

А это старинный маяк

На другой день мы пошли тем берегом моря, который ближе к Германии

Мы долго шли по пляжу, это было сплошное удовольствие

В конце концов мы дошли до польско-немецкой границы, и там сфотографировались

Мы еще немного подышали морским воздухом

А потом еще прошлись по курортным местам Свиноуйсця, потому что вечером садились на поезд, который вез нас до Перемышля. А там уже почти дома

comments

Гвендолен Ханке. Зеркало Айменгардт. Глава 14

2026-04-17T21:26:40Z

Май 1241 года

Айменгардт была беременна. Уже две луны она не кровоточила, и вот уже три недели на нее накатывала тошнота. Ее груди сделались тяжелыми и болезненными. У нее не оставалось никаких сомнений относительно своего состояния. Однако она никому об этом не говорила – из страха вновь все потерять и из удовольствия, в котором она не признавалась даже самой себе – сохранить это чудо, эту самую драгоценную тайну для самой себя.

Ей было уже двадцать шесть лет – слишком зрелый возраст для первого материнства, и она делала всё, что могла, чтобы уберечь себя от усталости или напряжения. Она уже оставила всякую надежду привести на свет ребенка и, полагая себя абсолютно бесплодной, перестала принимать всякие напитки, ванны и употреблять мази, которые ей советовала Гайларда. Эта неожиданная беременность действительно казалась ей чудом, посланием надежды в этом пропащем мире.

Под конец прошлого года Жан де Бомон вернулся во Францию, и Пейре, никогда не говоривший о том, что он делал в это время, тоже вернулся домой. Конечно, канцлер перед тем, как покинуть Лангедок, не собирался удовлетворяться тем, что отправил в изгнание виконта Тренкавеля. После того, как он разрушил город Монреаль, жители которого не хотели покоряться, он направился в Монтольё, чтобы отомстить за разграбление монастыря бенедиктинцев. Он осадил город, а затем стер его с лица земли. Потом он стал преследовать бежавшие отряды. Репрессии были жестокими, множество деревень разрушили, а участников восстания казнили или посадили в тюрьму. Поэтому многие из восставшей знати покорились королевской власти, чтобы спасти хотя бы свои земли. Так поступил Жерот де Ниорт, владевший вместе с братьями краем Саулт и Лаурак, а также великий Оливье де Терм. Оба они в свое время воевали плечом к плечу с Пейре де Мазеролем в Нарбонне.

Но сеньор Гайя был не из таких, кто покоряется, и не намеревался таковым становиться. Он предпочитал вести бродячую жизнь, пойти на риск потерять всё, в том числе и жизнь, чем запятнать честь. Айменгарт знала, что падение ее мужа будет и ее собственным концом, но она отказывалась примиряться с тем, что могло на них обрушиться, и все больше вовлекалась в поддержку подпольной Церкви.

Холодное дыхание Инквизиции парализовало страхом верующих Гайя с самого начала года. Конечно же, это было непосредственным следствием подавления восстания Тренкавеля и даже поддержки графа Тулузского, вынужденного помогать инквизиторам. Житель Гайя, принимавший в собственном доме свою бабушку – Добрую Христианку – в течение нескольких недель потерял все свое имущество, а в Тулузе ему поставили клеймо на лоб раскаленным железом. Раймонда де Банньер, его бабушка, была арестована в том же доме и сожжена в Лаураке.

Но каждый раз, когда Добрые Христиане проходили через Гайя, Айменгарт продолжала встречаться с ними, хотя бы ради того, чтобы послушать их проповеди, принести им провизию или одежду, которую шила сама. А еще она лично занималась их размещением, если не принимала их в своем доме. Хотя Пейре редко появлялся в Гайя, она была не одинока в своих трудах, разделяя их с семьей – с Элис, Эрмессент, а также Гайлардой. Ее золовка полностью приняла религиозный выбор новой семьи и продолжала следовать за Айменгарт повсюду, хотя при этом она не утратила ничего из своей стыдливости и страха перед мужчинами. Несколькими днями ранее, во время визита в дом верующего, где жили Добрые Христианки, туда прибыло множество рыцарей, и Эрмессент бросилась бежать. Никто толком не знал, что делает Арнот, муж Эрмессент. Его не часто видели в Гайя, но он не поверял своих дел ни брату, ни матери, ни даже жене. Эрмессент с облегчением призналась, что не слишком часто разделяет ложе своего мужа, и все время сносит его попреки по поводу ее регулярных визитов к подпольному клиру.

Но все эти заботы исчезали на фоне радости Айменгарт по поводу ее беременности. Однако черные тучи вновь начали сгущаться на горизонте. Дама де Гайя, супруга рыцаря, сеньора не очень значительных владений, тем не менее, была более образованной и ученой, чем остальные женщины ее деревни – за исключением двух других дам. Но она не знала и не могла понять сложную игру власти и союзов великих мира сего, определявшие действия и поступки графа Тулузского – игру между Папой, императором, королем Франции, называемым Людовиком Святым, и королем Англии. Она слыхала только новости, долетавшие до Гайя, и, если верить тому, что говорили, Раймонд VII два месяца назад обязался перед королем Франции взять и разрушить Монсегюр и изгнать всех фаидитов – лишенных земель непокорившихся рыцарей и сеньоров, таких, как Пейре де Мазероль. Действительно ли граф Тулузский собирался исполнить обещание и применить для этого все средства? Айменгарт не знала этого. Тем не менее, она чувствовала, что тиски сжимаются…

Жители Монсегюра, по-видимму, готовились к осаде. Позавчера два посланца Берната де Майревилля, диакона, прибыли к Гайларде, у которой хранилась мера зерна для Добрых Христиан, и по его приказу она отдала это зерно, чтобы отвезти его в Монсегюр. Пейре Лауренк, который проезжал через деревню, тоже подтвердил, что всё, о чем говорят – правда. Он был особенно хорошо информирован, потому что после сдачи Монреаля он почти не покидал Монсегюр, разве что для того, чтобы на короткое время заехать в Гайя и другие места, сопровождая Добрых Христиан. Часто вместе с ним был Раймонд Айкард, сержант его отца.

В этот прекрасный майский день Айменгарт возвращалась из Кейе. Долина Кунтиру была зеленой, деревья стояли в цвету. Вихрь цветочной пыльцы и лепестков кружился в теплом, но еще не слишком жарком воздухе. Дама де Гайя ехала верхом в сопровождении двух рыцарей. Она двигалась медленно, исключительно шагом, чтобы зря не трясти хрупкую тяжесть своего чрева. Она была в Кейе очень короткое время, потому что обещала Раймонде де Кук передать два сетье пшеницы для Добрых Христиан, то есть для обитателей Монсегюра. Но вместо того, чтобы, как обычно, послать сержанта своего мужа, Айменгарт решила привезти все это лично.

Она не рассказала матери о своей беременности. Но пребывая в этой томительной нежности, в этой блаженной сладости, она желала навестить мать и родной дом хотя бы на короткое время, словно она на миг снова стала маленькой девочкой. В отличие от Изарна, которого, казалось, покидала жизнь, только очень-очень медленно, Рансана выглядела почти нетронутой всеми прошедшими годами. Увидев цвет лица своей дочери, ее блаженную улыбку, она тут же догадалась о ее состоянии, и после роскошной трапезы сама вызвалась приготовить для нее купель.

Едва проехав Мирпуа, трое путешественников встретили Раймонду де Кук и ее спутницу. Те шли пешком, а молодой человек из Фанжу их сопровождал. Айменгарт была удивлена, потому что она думала, что Раймонда находится в Гайя, где она остановилась в доме одного из верующих, куда ее провел Раймонд Айкард. Она не знала, что Добрая Христианка хочет уйти как можно быстрее.

Айменгардт сделала знак обоим рыцарям остановиться. Мужчины, не особо привычные преклонять колени перед женщинами, не слезли с лошадей. Айменгарт тоже не спешилась, хотя совсем по другим причинам. Она старалась делать как можно меньше движений, зная, что после трехмесячного срока выкидыши становятся частым явлением.

- Умоляю тебя извинить меня, дражайшая Раймонда. В других обстоятельствах я бы с удовольствием спешилась со своей лошади, чтобы совершить перед тобой melhorament и обнять тебя, но – она понизила голос – я думаю, что ношу ребенка. Но скажи мне, почему ты уже уходишь? Куда ты направляешься? Хочешь ли ты вернуться в общину в Монсегюре?

- Увы, нет. Граф Тулузский собирается послать армию на Монсегюр. Как мне сказали, речь идет об очень маленьком, почти символическом отряде, но мне все равно не хотелось бы попасть им в руки у подножия горы. На самом деле, я решила покончить со своей бродячей жизнью. Более того, я ожидаю возможности достичь Монсегюра и его безопасности – и я надеюсь, что такой день настанет. Но до тех пор я хочу поселиться на землях твоего отца в Кейе, Таким образом, я буду находиться очень близко оттуда.

- Но мы ведь когда-нибудь встретимся? Я вряд ли покажусь в Кейе в ближайшие месяцы. Ни нынешняя ситуация, ни мое теперешнее состояние не позволят мне этого. И дорога от Гайя до Монсегюра очень далека, слишком далека для женщины…

- Я знаю тебя уже более двадцати лет… и буду ли я далеко или близко, мои мысли всегда будут рядом с тобой.

Внезапно всё, что произошло с того далекого дня на мельнице, на берегах Туйре, когда она познакомилась с Раймондой, пронеслось в ее голове – ее жизнь в общине, ее брак, Раймонда, дрожащая у источника Гайя… С высоты своей лошади она взяла руку, которую подала ей Добрая Христианка, и долго ее пожимала.

Когда обе монахини и их проводник проследовали дальше, оба рыцаря захотели пришпорить лошадей. Айменгарт осталась. Она все сидела на лошади, глядя, как удаляется Раймонда – в последний раз… Ее пальцы опустились в сумочку, нащупали холодный металл и сжали маленькую округлость, которая нагревалась от контакта с кожей…

Когда они въезжали в Гайя, на земле сидел человек и пел, сопровождая свою песню игрой на плохо настроенной колесной лире. Его одежды были все в дырах и слишком легкими для этого сезона, когда ночи еще холодны. Его песнь была печальной, мелодия немного странной, необычной, словно пришедшей издалека. Слова были непонятны, невозможно было даже уразуметь, в чем дело – произносит ли он их плохо или поет на иностранном языке. Его руки без передышки поворачивали колесо. Почти распростершись на земле, погрузившись в свою песнь до такой степени, что он не заметил, что совсем рядом с ним остановилась дама, этот жонглер странным образом напоминал игрока на арфе, изображенного на задней стороне карманного зеркальца…

И когда именно в этот момент ее чрево пронзила ужасная боль, Айменгарт, хотя и не могла ничего объяснить, была совершенно не удивлена.

comments

Гвендолен Ханке. Зеркало Айменгардт. Глава 13

2026-04-16T21:19:32Z

Октябрь 1240 года

Восстание виконта Тренкавеля потерпело сокрушительное поражение. Уже не в первый раз Айменгарт ждала мужа два месяца, не зная, жив он или нет. И никогда эти два месяца с самого начала их брака не тянулись так долго.

Осень все никак не наступала. Солнце, словно несчастные отряды Раймонда II, отчаянно пыталось отстрочить неминуемое поражение. Этим ранним утром Айменгарт пришла к Гайларде Лауренке. Она хотела знать, есть ли у ее подруги какие-либо новости об этих трагических событиях. А еще она искала совета: должна ли она оставить Гайя и укрыться у родителей в Кейе, ведь королевская армия находится по меньшей мере в полудне пути отсюда, и Раймонда де Кук попросила ее прийти? А, может быть, ей стоит остаться здесь, надеясь, что Пейре все-таки ускользнет?

Конечно, начало войны виконта было многообещающим. После восстания жителей Монреаля – где, между прочим, не обошлось без участия братьев Мазероллей – Тренкавель последовал на север до Монтолью, что у подножия Монтань Нуар, где его армия при помощи народа разгромила бенедиктинский монастырь. Затем виконт пересек Кабардес и Минервуа и, несмотря на мелкие очаги сопротивления со стороны оккупанта, почти все города и деревни перешли на его сторону. Местная знать вновь завладела своими утраченными землями и вместе с виконтом обратила оружие против французов. И, наконец, в начале сентября Раймонд начал осаду Каркассона. Это была самая тяжелая осада, которую только знал город. На протяжении тридцати четырех дней продолжались кровопролитные сражения, город атаковали, атаки отражали, множество защитных сооружений было разрушено, а потом уничтожено. Но какую бы тактику не применял виконт, он никак не мог добиться окончательного перелома в ходе осады, и несмотря на ожесточенность, с которой сражались его отряды, Тренкавелю не удалось сломить сопротивление королевского сенешаля, Гийома дез Орм.

Именно тогда до виконта дошли ужасные вести о прибытии королевской армии под командованием Жана де Бомона, королевского канцлера. Испугавшись окружения, Тренкавель решил снять осаду и укрыться в Монреале. Но вначале его армия сожгла пригороды Каркассона, разграбила все окрестные монастыри и аббатства и убила множество монахов. Тренкавель едва сумел ускользнуть от Жана де Бомона, но королевская армия осадила его в Монреале.

Обе женщины говорили мало. Они не хотели проводить эти долгие часы в одиночестве, часы, которые словно застыли. Ни та, ни другая не осмеливались говорить о том, что они и так уже знали. Конечно, исход осады не был еще предрешен: канцлер не мог взять Монреаль штурмом. Однако победный конец уже нельзя было вообразить. Не было также известно, какие несчастья ожидают всю восставшую против королевской власти знать, и что им грозит за разрыв с католическими институциями и клиром… В любом случае, конец был недалек, и обе женщины знали, что те, кого они любят, как и их враги, находятся так от них близко, что иногда они боялись услышать удары ядер и крики раненых… И та, и другая боялись произносить эту правду – что конец близок; и та, и другая не хотела говорить о своем страхе, что может случиться с обоими Пейре, отцом и сыном, после поражения. Ни та, ни другая не хотели упоминать о приближении королевской армии, об угрозе, нависшей над всем краем.

Айменгарт пришла к Гайларде рано утром. Но и после полудня они еще были здесь. Они молчали, но их руки были заняты. Одна ткала, другая пряла, как если бы эта ежедневная рутина могла спасти их самих и их близких от разрушительного гнева канцлера…

Внезапно Айменгарт и Гайларда затаили дыхание. Кто-то постучал в дверь? Звук был едва различим, но обе были уверены, что слышали его. Словно парализованные, они не осмеливались двинуться. Когда прошла минута напряженного молчания, дверь едва приоткрылась и чей-то голос прошептал:

- Гайларда, ты здесь? Меня послал Пейре де Мазероль. Если ты здесь, я умоляю впустить нас.

Когда Айменгарт услышала имя своего мужа, она вскочила. Тем более что голос показался ей знакомым. Не колеблясь, она открыла дверь и столкнулась с сержантом Пейре де Мазероля Раймондом Айкардом, епископом Каркассес Пейре Польяном и третьим человеком, которого она не знала. Их одежды были покрыты пылью. Прелат был одет в белый блиод и не имел на себе плаща, наверное, для того, чтобы его не узнали по обычным черным одеяниям. Его волосы были подстрижены на уровне плеч, лицо выбрито и казалось удивительно голым. Третий человек, без сомнения, его ритуальный компаньон, был одет в том же стиле. Входя, Пейре Польян покачнулся, как если бы он не спал несколько ночей. На сержанте больше не было ни шлема, ни доспехов, а рубаха, одетая поверх хауберка, была разорвана и запятнана кровью. Красный шрам пересекал его лоб. Он поддержал епископа за руку, чтобы помочь ему войти и сесть, пытаясь не выдавать собственной усталости.

Айменгарт быстро прикрыла двери, пока Гайларда спешила обслужить мужчин и дать им поесть и попить. Рука Пейре Польяна задрожала, когда он поднес кубок ко рту, и половина воды пролилась на землю.

- Что вы здесь делаете? Я считала, что вы осаждены в Монреале. – пробормотала Айменгарт, больше обращаясь к сержанту, чем к епископу, который выглядел совершенно разбитым. Ткачиха уже начала готовить ему ложе для сна. Раймонд Айкард ответил ей тоже шепотом. Его голос был хриплым, словно он едва сдерживал чувства, а дыхание его прерывалось:

- Монреаль утрачен, и не только Монреаль. Виконт Тренкавель тоже утрачен, а вместе с ним – все сеньоры, восставшие против власти короля и католической Церкви… Жан де Бомон еще не взял город штурмом, но мы не могли больше его удерживать. Тогда Тренкавель постановил вести переговоры с канцлером, но в лучшем случае его судьбой будет изгнание, теперь уже навсегда. Не следует рассчитывать на милосердие французов – к восставшей знати и Церкви Божьей они будут безжалостны. Именно по этой причине следовало любой ценой вывести и спасти епископа из рук врагов перед сдачей города. Поэтому Жордан де Ланта, крупный сеньор Лантарес, близкий графу Тулузскому и сын Доброго Христианина, умершего на костре в Тулузе несколько лет тому, смог, один Бог ведаем, каким способом, пробраться в осажденный город. Его сопровождал другой рыцарь по имени Пейре де Каганья. Они пришли спасти епископа, и после долгих споров со всеми Добрыми Христианами, которых они встретили в Монреале, Жордан попросил моего господина помочь ему вывести Пейре Польяна из города. Таким образом, твой муж доверил мне прелата и приказал перейти линию вражеской осады и привести его в Гайя, в дом Гайларды Лауренки. Согласно его распоряжениям, Пейре Польян должен оставаться здесь до тех пор, пока Пейре де Мазероль сам сюда не прибудет. Чтобы ускользнуть, я должен был убить трех или четырех французов, которых я встретил, выбираясь из города. Но вот мы прибыли сюда, и живы-здоровы! Я вас умоляю сделать что-нибудь, чтобы Пейре Польян восстановил силы, ведь он не может задержаться здесь надолго. Сейчас начнутся ужасные преследования, и нужно любой ценой увести его в более безопасное место.

- Значит, вскоре прибудет сюда и мой Пейре… - заключила Айменгарт.

- Конечно, он прибудет, - ответил Раймонд, - он прибудет, но ему тоже придется прятаться, не зная ни сна, ни отдыха. Даже если он ускользнет от французов, Инквизиция никогда не оставит его в покое. Прошу извинения за мои слова, дама Айменгарт, но я очень устал. Сейчас я должен вас оставить. Твой муж знает, где меня найти, когда вернется из Монреаля, потому что, без всякого сомнения, будет нуждаться во мне.

Вечер еще не настал, но двое гонимых Добрых Христиан уже крепко спали. Тишина вернулась в дом, ткацкий станок стучал, веретено вертелось. Форесса, дочь ткачихи, готовила ужин. Все казалось таким мирным в семейном тепле маленького дома. Можно было почти убедить себя, что события в Монреале – всего лишь мрачный ночной кошмар…

Вновь часы проходили в молчании, пока не наступила ночь, а темнота полностью не заполонила дом. И пока шли часы, не было слышно никаких рыданий, но по щекам Айменгарт и Гайларды все катились слезы, и время от времени они оставляли свои орудия, брались за руки и прижимались друг к другу.

Пейре прибыл через два дня. Айменгарт снова была у Гайларды, с нетерпением ожидая прибытия мужа. Зная, что Пейре, без сомнения, в первую очередь займется безопасностью епископа, она уходила из дома ткачихи только, чтобы провести ночь в собственном доме. И ее ожидания оправдались. Несмотря на усталость, Пейре, прибыв в Гайя, тут же поспешил встретиться с прелатом, чтобы обсудить с ним, что делать дальше и куда отвести его, чтобы спрятать от преследований.

Пейре совершенно не удивился, встретив свою жену у Гайларды. Его энтузиазм сменился некоторой апатией – чувством, связанным с поражением и усталостью. Морщины на его лице стали резче, проявляясь еще явственнее, чем раньше, на этой коже, сильно загоревшей в течение долгих недель осады под летним солнцем. На несколько коротких секунд он положил голову на плечо жены. Она нежно провела пальцами по его непослушным кудрям, среди которых то тут, то там попадались первые седые волоски. Это мгновение было таким кратким, мгновение, которое принадлежало только им одним… Но для Айменгарт этого было достаточно, чтобы прочитать в глазах мужа, что пламя еще не угасло, что огонь можно еще раздуть. Этого мгновения было достаточно и для Пейре, чтобы прочитать в глазах жены обещание любить его всегда, быть с ним, что бы ни случилось…

Пока муж разговаривал с епископом, Айменгарт приготовила ему пить и есть, освободила его от лат, тщательно омыла его лицо, руки и ноги, побрила ему бороду и расчесала волосы. Одежда Пейре была грязной, покрытой пылью и кровью. Однако она смогла только хорошо вытрясти ее за дверью. Время поджимало. Спасаясь от гнева королевского канцлера, как и вся восставшая знать, он должен был вскоре уехать и прятаться, ожидая прибытия с Севера королевской армии. Пейре Польян, с помощью забот Гайларды и продуктам, которые приносила дама де Гайа, восстановил силы. Он приветствовал и тепло поблагодарил Пейре де Мазероля. Но когда он говорил о неудавшемся восстании Тренкавеля и знати – верной защитницы Церкви Божьей – его голос был глух от печали.

- Я знаю, что ты тоже должен как можно быстрее уезжать отсюда. Как бы там ни было, Жордан де Ланта, который подготовил мое бегство, сказал мне ждать здесь его самого или его посланца. Я полагаю, что он уже в пути, чтобы сопровождать меня дальше.

- Тогда я подожду с тобой, сколько будет нужно. Конечно, Жордан вскоре приедет сам или пришлет нам весточку. Он знает, что Монреаль сдан, что Жан де Бомон изгнал его жителей и начал разрушать город. Он знает также, что Тренкавель находится на пути в Каталонию, и что канцлер пустил по его следу свои отряды. Поэтому я готов сопровождать тебя, если это нужно. В конце концов, Гайя остается довольно безопасным местом, поскольку она находится вдали от больших дорог, а стратегически она не столь важна, чтобы привлекать внимание.

Сказав это, Пейре вышел, чтобы встретиться со своим верным сержантом и привести в дом Гайларду, которая, как он считал, ждала посланца от Жордана де Ланта.

Он вернулся в сумерках, сопровождаемый Раймондом Айкардом. Оба Добрых Христианина спали, убежденные, что еще слишком рано, чтобы ожидать прибытия Жордана де Ланта или его посланца. Гайларда, убедившись, что она больше ничего не может сделать для сеньора де Гайя и монахов, удалилась в свою комнату, где уже спала ее дочь Форесса. Сержант улегся на лавке в сутул. Один Пейре отказался идти спать. Он все ходил кругами по комнате, словно лис в клетке. В нем кипел гнев… Айменгарт тоже проснулась. Она ничего не говорила, потому что знала, что в такие минуты Пейре не переносит, когда к нему кто-либо обращается. Она просто была там, подле него. Она смотрела на него, ее глаза впитывали, поглощали образ, который она столько времени не могла видеть, и она с трудом пыталась освободиться от этого сумасбродного желания почувствовать его обнаженное тело своей кожей, вдохнуть эту силу дикого зверя, которая дремлет в нем, зверя, всегда готового броситься, а потом увидеть, как он успокаивается и отдыхает возле нее после их объятий.

В конце концов, она заснула, сидя на лавке. И увидела сон… Ей снилось, что ей опять пятнадцать лет, и она задремала, принимая ванну. Это было среди сотен лепестков красных роз в день ее свадьбы. Внезапно открылась дверь, и Айменгарт услышала лязг доспехов. Кто-то остановился за ее спиной. Две огромные ладони заскользили по ее плечам, белой шее, потом очень медленно спустились ниже. Голос прошептал ее имя. Ей показалось, что она узнает глубокий тембр Пейре, и обернулась… И это больше не был чужой человек с улыбкой садиста. Это был Пейре, руки которого скользили по ее влажной коже, это Пейре поднял ее, как если бы она весила не больше перышка, это Пейре положил ее на ложе, а ее тело было усыпано лепестками роз…

И снова открылась дверь… Айменгарт проснулась и увидела своего мужа, вооруженного и одетого в хауберк. Человек, который стучал в дверь, был, судя по одежде, знатным и богатым сеньором. Пейре, который, как ей показалось, знал его, представил прибывшего своей жене как Жерота Унота, брата Жордана де Ланта. Сеньор разговаривал шепотом, чтобы не будить спящих:

- Приветствую тебя, Пейре… Мой брат Жордан прислал меня сюда, чтобы я позаботился о епископе Пейре Польяне и его товарище. Я пришел не один – Понс де Ла Тур, байли графа Тулузского, и Балагюйе, рыцарь из Лаурака, ждут нас в церкви Арбоненс, на северо-востоке от Гайя, в часе езды отсюда, и хотят поговорить с тобой.

- Тогда пойдем. Айменгарт, мы, скорее всего, вернемся только перед рассветом. Постарайся немного поспать.

Пейре потряс за плеч своего сержанта, чтобы разбудить. Едва тот открыл глаза, как сеньор почти вытащил его наружу, и ночь в молчании поглотила троих мужчин.

Айменгарт не хотела возвращаться в дом Мазероллей посреди ночи, тем более, что Пейре должен был вернуться в дом Гайларды, чтобы сообщить епископу о том, как решили поступить рыцари-защитники. Она не знала, где лечь спать в крохотном жилище ткачихи. Тогда она села на землю, прислонившись спиной к холодной стене. Ее тут же охватил сон, но он был очень неспокойным. Любое потрескивание в деревянном доме будило ее, и она вскакивала, каждый раз думая, что это вернулся муж, чтобы попрощаться с ней.

Когда Пейре и Раймонд Айкарт наконец-то приехали и зашли в дом на цыпочках, как и покидали его, - Айменгарт немедленно проснулась. У нее возникло впечатление, что она всю ночь не смыкала глаз. Заря еле-еле разгоралась, а деревенские собаки начали лаять. Гайларда и двое монахов уже были на ногах, с нетерпением ожидая, когда приедут мужчины и принесут новости.

- Достопочтенный епископ, - обратился Пейре де Мазероль к Пейре Польяну. – Этой ночью я видел Жерота Унота, брата Жордана де Ланта, и других рыцарей, ответственных за твою защиту. Мы решили, что этим утром мой сержант найдет мула, чтобы тебе было легче передвигаться, а потом будет сопровождать тебя до места встречи с Жеротом Унотом и его товарищами. Оттуда эти люди будут сопровождать тебя до Бес Пляс, недалеко от Вила Савери, где ты сможешь найти укрытие в донжоне знатной семьи Лаурака – Ниортов. Но перед тем, как ты уедешь, позволь мне совершить перед тобой melhorament.

Пейре преклонил колени, и вместе с ним его жена и Гайларда…

- Просим благословения Божьего и Вашего.

Пейре Польян обнял Пейре и еще раз поблагодарил за все. Он с радостью принял провизию, которую женщины приготовили для него.

Ранний час защитил Добрых Христиан от любопытных взглядов, когда они, вновь одетые как простолюдины, а не как монахи, покидали дом вместе с Раймондом Айкартом.

Когда они уехали, Пейре де Мазероль очень быстро поел, настаивая на том, что он тоже должен отправляться в путь. Он только ждал своего сержанта, который должен был сопровождать его и привести лошадей к дому Гайларды, потому что Пейре предпочитал не показываться возле собственного дома. В связи с этим Айменгарт обещала ткачихе возместить все издержки на продукты после отъезда Пейре и попросила ее собрать все, что найдется съедобного в кухне, чтобы отдать ее мужу.

Час прощания миновал быстро, очень быстро. Раймонд, сопроводив епископа к подножию холма, где того уже ждали, вернулся, исполнив свою миссию. Было слышно, как лошади роют землю копытами перед домом ткачихи.

Пейре все пытался утешить обеих женщин, бледных, как смерть, в первых лучах солнца.

- Я знаю наш край и все его укрытия лучше, чем кто-либо другой. По крайней мере, лучше, чем солдаты короля. И мне будет несложно скрываться в течение нескольких месяцев. Ведь канцлер и его отряды не останутся тут навсегда. Я бы не хотел говорить вам, где я буду прятаться, чтобы не подвергать вас опасности. К тому же, я не знаю, где находится мой брат Арнот; он ускользнул, когда мы оставили осаду Каркассона, а в Монреале его не оказалось. Но никто не видел его мертвым. Что же касается твоего сына, Гайларда, то я знаю, что он хотел поехать в Монсегюр, чтобы укрыться там от репрессий, и я надеюсь, что он добрался туда живым-здоровым.

Пейре дружески обнял Гайларду – впервые Айменгарт увидела, как он продемонстрировал какую-то нежность к матери своих детей. Потом он сжал свою жену в объятиях, непродолжительных, но сильных, почти до боли, объятиях…

Стук копыт удалился.

Красивое осеннее солнце поднималось над зеленеющими холмами Лаурагес.

Вечером того же дня Айменгарт и Гайларда прибыли в Кейе.

После отъезда своего мужа Айменгарт решила посетить родную деревню, навестить родителей, которых она не видела вот уже несколько лет, а также ответить на призыв Раймонды де Кук, которая явно нуждалась в ее помощи. Она попросила Гайларду сопровождать ее. И ткачиха, которая никогда не покидала родной деревни, после долгих колебаний, приняла ее предложение. Айменгарт даже смогла убедить ее сесть на одну из лошадей, чтобы им было легче передвигаться. Она прекрасно понимала опасности такого путешествия, без сопровождения мужчин. Но все мужчины из ее окружения исчезли, были вдалеке от Гайя, и она не могла найти никого, кто мог бы их сопровождать. К тому же, не зная, права она или нет, Айменгарт чувствовала какую-то безопасность в обществе Гайларды. Кроме того, она вооружилась одним из кинжалов, который нашла в вещах Пейре.

Когда величественные вершины Пиренеев показались на горизонте, ткачиха затаила дыхание. Эти горы были гигантскими по сравнению с холмами Лаурагес – единственными возвышенностями, которые она знала. Небо полностью очистилось, и под сияющей голубизной было явственно видно далекий силуэт Монсегюра, безопасное место для их преследуемой Церкви, где жил Пейре Лауренк.

Айменгарт, даже приближаясь к родным местам, не могла утишить свою нервозность. Ни красота освещенных солнцем вершин Пиренеев, ни свежий и чистый горный воздух, ни даже песнь Туйре не давали ей умиротворения.

Прибыв в Кейе, обе женщины прежде всего направились к дому Пейре де Лас Комбас, где гостили Раймонда де Кук и ее подруга.

К счастью, Добрая Христианка набралась сил и здоровья со времени их последней встречи, и вновь приобрела решимость, которая характеризовала ее со времен детства Айменгарт. Но ее волосы, в которых раньше можно было рассмотреть лишь несколько седых прядей, теперь стали совершенно белыми. Ее руки больше не дрожали, как в прошлый раз, когда она обнимала свою подопечную, и под влиянием этого невозмутимого спокойствия напряжение Айменгарт немного ослабло, а когти тревоги, которые держали ее со времени прибытия Пейре Польяна и слишком краткой и суетливой побывки ее мужа, немного разжались.

Айменгарт и Гайларда поели в доме Пейре де Лас Комбас вместе с ним самим, его женой и двумя монахинями, которые благословили хлеб. Никто не говорил о восстании Тренкавеля. Плохие новости уже дошли до Кейе, и душевные раны были еще слишком свежи… И только после ужина Айменгарт рассказала Раймонде де Кук о бегстве епископа из осажденного Монреаля и о том, что ее муж укрылся в неизвестном месте. Монахиня колебалась отвечать на ее вопросы, не зная, готова ли к этому ее собеседница. Но у нее не было выбора. Отныне больше, чем когда-либо, выживание Добрых Христиан зависело от неустанной и безусловной поддержки их верующих:

- Дорогая моя Айменгарт, я звала тебя, чтобы попросить тебя о той помощи, которую ты мне обещала у источника Гайя. Конечно, я рассчитываю добраться до Монсегюра и побыть там подольше, а потом, без сомнения, поселиться там окончательно, потому что дороги начинают утомлять меня. Но теперь нет даже речи о том, чтобы я путешествовала по Лаурагес. Я не нашла здесь никого, кто бы хотел или мог сопровождать меня, а я не могу передвигаться одна со своей спутницей. Именно по этой причине я смиренно прошу отвести нас к себе домой, чтобы мы могли погостить у тебя хотя бы одну или две ночи.

- Разумеется, ты можешь рассчитывать на меня! Ты прекрасно знаешь, что я буду делать все, что в моих силах, для всех Добрых Христиан, которые нуждаются в моей помощи, и особенно для тебя. Только я должна тебя предупредить, что нас не будет сопровождать ни один мужчина. Я приехала сюда в обществе ткачихи из Гайя, которая не привыкла к путешествиям и едва держится в седле. Но если ты готова отправиться в путь исключительно в сопровождении женщин, то мы готовы вести тебя. Я уверена, я смогу защитить тебя с оружием в руках, как мужчина. Просто дай мне хотя бы один день, чтобы я провела его подле своих родителей, удостоверилась в том, что мой отец в добром здравии – один Бог знает, увидимся ли мы с ним снова…

- Конечно. Послезавтра на заре мы ждем тебя, чтобы отправиться с тобой в Гайя.

Айменгарт и Гайларда совершили melhorament перед Добрыми Христианками, а потом пошли по направлению к дому сеньора.

Ночь еще не наступила, но Изарн уже спал.

- Уже несколько недель он очень много спит и, кажется, ему нелегко дышать, - рассказывала Рансана, - но ни один врач не знает, как ему помочь. Возможно, просто приближается его возраст, ведь ему должно быть около пятидесяти пяти лет. Очень много мужчин умирает в этом возрасте – если они вообще доживают до него из-за войн и восстаний.

Айменгарт поднялась в комнату, чтобы увидеться с отцом, пока мать готовила для нее ложе. Гайларда ждала внизу вместе с компаньонкой и служанкой Рансаны.

Изарн и в самом деле очень глубоко спал. Однако его сон казался беспокойным, он постоянно переворачивался с боку на бок и глубоко вздыхал. Дочь нежно положила руку на его грудь. Сердце вроде бы билось нормально. Тело Изарна вздрогнуло от прикосновения руки дочери, но он не проснулся.

- Как же не иметь разбитого сердца, когда весь наш мир рушится в пропасть, - сказала себе Айменгарт, еще раз вспоминая, что ее отец знал те прекрасные времена, когда Добрые Христиане свободно проповедовали, а трубадуры воспевали куртуазную любовь при тех же блестящих дворах лангедокской знати. А вот сама она росла под игом французских захватчиков и преследований Церкви Божьей.

Она в последний раз погладила голову престарелого отца и спустилась к Гайларде.

Рансана приказала Гайларде ложиться спать в сутуле (полуподвале) вместе со служанкой. Но Айменгарт хотела, чтобы та спала в одной комнате с ней. Ткачиха не была ее служанкой, несмотря на ее низкий социальный статус. Айменгарт отказывалась видеть в ней прислужницу. Кроме того, она не могла спать одна этой ночью после всего, что с ней случилось за эти дни. Она нуждалась в том, чтобы чувствовать подле себя кого-то полного жизни, в том, чтобы чувствовать тепло человеческого тела и не думать о холоде смерти. И она не хотела смириться с тем, что Гайларда уже не та женщина в расцвете сил, свежести, красоте и жизни, не та женщина, которую она узнала, прибыв в Гайя, как любовницу своего мужа. Она не могла смириться с тем, что переступив порог сорокалетия, ткачиха незаметно начала стареть.

Под сладким покровом ночи, повинуясь своим желаниям, призванным усилить радость и утишить боль, Айменгарт легла рядом с Гайлардой. В ее памяти осталась ночь после выкидыша, та ночь, когда она обрела надежду в сильных объятиях ткачихи…

Айменгарт повернулась к Гайларде, приблизив ее лицо к своему. Они не могли видеть друг друга во тьме, но их дыхание смешалось и стало одним. Естественным образом их пальцы скрестились, губы раскрылись, а тела, переполненные нежности, прижались друг к другу. Руки Айменгарт оказались под рубахой Гайларды, наконец, осторожно нащупав это теплое и упругое тело, тело женщины, о котором она столько мечтала, и которое казалось ей самым красивым на свете.

comments

Гвендолен Ханке. Зеркало Айменгардт. Глава 12

2026-04-15T21:25:17Z

Август 1240 года

- Отец, отец, Арнот!

Крики раздавались на опустевших улицах Гайя и разбудили деревню, спящую в послеполуденной жаре этого летнего дня.

- Вооружайтесь! Мы, наконец, свободны!

Айменгарт узнала этот голос. Этот глубокий бас, так похожий на тембр ее мужа, принадлежал юноше, некогда столь застенчивому.

Дамы де Мазеролль – Айменгарт, Эрмессент и Элис – оставили свою работу и вышли за двери, моргая от слишком яркого солнечного света.

Они были не одни. Почти все жители Гайя, встревоженные криками Пейре Лауренка, собрались на маленькой площади перед церковью, совсем рядом с домом сеньора. Когда молодой человек прибежал туда, там уже были Арнот и Пейре, сеньоры, а Гайларда Лауренка показалась из-за угла церкви, ведя маленькую Форессу перед собой.

Пейре Лауренк был облачен в хауберк, кольчугу и закрывавший нос шлем. Он тяжело дышал, его щеки были впавшими, а черные кудри склеились от пота. Но его лицо было радостным, чего никто не видел со времени смерти его жены. Несмотря на одышку, он бежал почти до площади – так не терпелось ему принести радостную весть отцу и дяде.

- Не заставляй нас ждать, сын мой, нам всем не терпится узнать новости, которые ты принес, ведь, увы, уже долгое время до нас долетают только дурные вести.

- Тренкавель, виконт Каркассона, вернулся из своего изгнания и начал освобождать край от ига французской оккупации. Нужно собираться и идти присоединяться к нему, чтобы усилить его отряды.

Пейре Лауренк говорил быстро, он глотал слова, которые были едва различимы. Мать, чтобы успокоить его, встала позади него и взяла его за руку, в то время, как отец нетерпеливо требовал подробностей.

- Но что конкретно случилось? Когда и с чьим участием? Расскажи мне все.

Айменгарт тоже была охвачена желанием услышать ответы. Она смутно припоминала, что ей рассказывали по поводу Раймонда II Тренкавеля, молодого виконта Каркассона. В самом начале крестового похода, еще до рождения Айменгарт, когда прежний виконт был убит в тюрьме Симоном де Монфором, его жена Агнес де Монпелье покинула край и уехала в изгнание со своим еще совсем маленьким сыном. Во время реконкисты Южных сеньоров, после смерти Симона де Монфора и поражения крестового похода, совсем юный виконт вернулся из Каталонии и вновь временно вступил во владение своими землями до прибытия королевской армии и окончательного поражения Лангедока. С тех пор прошло уже больше десяти лет, и все эти десять лет Раймонд II провел в изгнании.

Пейре Лауренк сделал глубокий вдох и попытался объясняться поспокойнее:

- Как вы знаете, Тренкавель находился в изгнании в Каталонии. Но вот уже две недели, как он пересек Пиренеи через перевал Пертюз. Там, где он проходил, край восставал, сеньоры переходили на его сторону и отвоевывали земли, принадлежащие им по праву, земли, украденные у них крестоносцами. Когда он пересек Корбьеры, великий Оливье де Терм встал рядом с ним, и не он один. Братья Жерот и Бернат От де Ниорты, сеньоры земель Саулт и Лаурак, присоединились к нему, как и все братья Вилленёв, мужья ваших кузин, и многие другие рыцари и сеньоры. И по мере того, как он продвигался, его приветствовали как освободителя. Почти все замки переходили на его сторону, а его армия все росла. После того, как он пересек Корбьеры, он двинулся на север, по долине Од. Лиму и Алет открыли ему ворота. Теперь же он движется на Монреаль. Из Лаурагес он, конечно же, пойдет на Кабардес и Минервуа, чтобы, в конце концов, дойти до Каркассона. Я покинул Монсегюр, чтобы присоединиться к нему, и полагаю, что вы, ты и Арнот, сделаете то же самое. Нужно отправляться как можно быстрее!

Пока Пейре говорил, глаза всех были устремлены на него, и маленькую площадь охватило гробовое молчание. Но когда он закончил, раздались возгласы, а некоторые люди даже запели. Юбки и волосы развевались на ветру в каком-то безумном танце.

Пейре де Мазеролль оставался очень спокойным. Он только обнял сына, долгое время прижимал его к себе, а его лицо осветила надежда, которая, казалось, уже давно его покинула. Поэтому его решение никого не удивило.

- Дай мне хотя бы час, сынок, чтобы мы смогли собраться, а затем мы все вместе поедем в сторону Монреаля. Если мы поспешим, то уже этим вечером присоединимся к армии виконта. Арнот, пойдем наденем наши доспехи, найдем оружие и оседлаем лошадей. Айменгарт, жди меня здесь, я хочу попрощаться с тобой перед отъездом.

Как только он раздал все указания, то большими шагами двинулся к дому, уводя с собой брата.

Айменгарт оставалась задумчивой. Яркие искры плясали перед ее глазами, а жару отягощали песни и ритмичные удары тамбуринов.

- Извини, что ты сказала?

Она даже не заметила приблизившуюся к ней Гайларду, пока ткачиха мягко не взяла ее за руку.

- Какая счастливая весть! – повторила она тихим голосом. – Возможно, мы и в самом деле можем надеяться на то, что вскоре вновь заживем в нашей вере средь бела дня, не прячась по лесам, чтобы послушать Добрых Христиан под покровом ночи… Но я бы хотела попросить у тебя совета или помощи именно в этом вопросе. Арнода и Тробада, Добрые Христианки, которые прятались два года назад у моей дочери Азалаис, опять пришли в Гайя. Они ждут на лугу, куда я вернусь ночью, чтобы привести их в деревню и показать им, где они могут провести ночь. Но у меня уже живут две другие монахини, а мой дом – слишком маленький, чтобы принять больше людей. Моя дочь Азалаис уже не осмеливается никого приводить в свой дом, потому что ее муж, Арнот Думенк, запретил ей это делать из страха, что на нее донесут и об этом узнает Инквизиция. Поэтому я не знаю, как помочь этим бедным женщинам.

- Отведи их к Понсу и Азалаис де Калес. До сего дня они всегда были преданными верующими. Ты можешь сказать, что делаешь это от моего имени, от имени дамы де Гайя, и что я приказываю им разместить Добрых Христианок как минимум на одну ночь. И я приду туда этим вечером, чтобы увидеться с монахинями и принести им провизию.

Пейре и Арнот вернулись, как и обещали, через час, облаченные в кольчуги, латы и хауберки. Их шлемы блестели на солнце. Раймонд Айкарт, сержант Пейре, и Пейре Лауренк вели под уздцы лошадей. Их лица были напряженными, но гордыми и даже радостными. Совсем как их лошади, мужчины переминались с ноги на ногу, как будто им не терпелось отбыть.

В то время, как Эрмессент, которая ждала Арнота рядом с Айменгарт, казалась охваченной всеобщим энтузиазмом и даже тайно желала отбытия своего мужа, супруга Пейре разрывалась между этой безумной надеждой увидеть возрождение их утраченного мира, и страхом вновь утратить этот мир – и своего мужа вместе с ним…

Ее маленькие белые руки почти исчезли в ладонях Пейре. Не имея возможности искать утешения в его сильных объятиях, она словно погрузила свои ладони в его руки, пытаясь впитать их жизненную силу, чтобы хранить их след во времена его отсутствия, которое могло оказаться бесповоротным…

- Не печалься, Айменгарт, перестань плакать, сегодня счастливый день. Мы уходим, чтобы освободить наш край от французского гнета и изгнать проклятых клириков и инквизиторов!

Но следы продолжали литься из ее глаз, пока она шептала ему:

- А ты понимаешь, что случится с тобой, с нами, с нашей страной, если у вас ничего не получится, если мы так никогда и не победим французов? Не забудь, что после последней реконкисты законных сеньоров пришел королевский поход, потому что французская корона никогда не смирится с утратой земель, завоеванных Симоном де Монфором.

- Не беспокойся. Уже множество замков перешло на сторону Тренкавеля, на нашу сторону. Городов и местечек, где французы сопротивляются нашим отрядам, довольно мало, а с помощью многих сеньоров и рыцарей, которые присоединились к юному виконту, и все еще к нему присоединяются, мы подавим это сопротивление.

Айменгарт больше ничего не сказала. Как бы там ни было, она достаточно хорошо знала своего мужа, чтобы понять, что он никогда не признает себя побежденным, даже если ситуация будет совершенно отчаянной, что он никогда не склонит голову перед теми, кого он ненавидит, и никогда не уронит свою честь… И если уж на то пошло, то именно за этот дух непокорности несмотря ни на что, за эту безграничную гордость, она его и любит.

Прощание было быстрым, потому что мужчины не хотели задерживаться.

Три женщины – Эрмессент, Айменгарт и Гайларда – остались там, неподвижные, глядя, как они удаляются. Две супруги, а также мать и любовница. Одна заливалась слезами, а другая, еще слишком юная, задумчиво стояла, не до конца понимая, что произошло, а самая старшая была спокойна, словно смирилась с тем, что ей придется отдаться на волю превратностей несчастной судьбы. Все трое держались за руки – ведь эти женские руки должны были поддерживать друг друга каждый день во время постоянного отсутствия мужей и сыновей, и они не знали, встретятся ли вновь эти руки с мужскими…

Когда стемнело, Айменгарт уложила волосы под простую льняную повязку, подобно простолюдинке, и накинула плащ, несмотря на жару.

К ее удивлению, золовка, которая не часто выходила из дому, спросила, можно ли ей сопровождать Айменгарт, узнав, что Арнода и Тробада вернулись в Гайя. Совсем юная Эрмессент, хотя она уже целый год была женой Арнота, все еще не освободилась от своей чрезвычайной застенчивости, и избегала всяких больших собраний, особенно если там присутствовали мужчины. И хотя Арнот выглядел очень любезным, даже влюбленным и увлеченным красотой супруги, Айменгарт была убеждена, что Эрмессент боится мужа. Но молодая женщина говорила мало, и никогда ничем не выдавала ей своих чувств, которые питала к Арноту, и даже природу этих чувств. Слабая и беззащитная, Эрмессент напоминала ей птенчика, слишком рано выпавшего из гнезда, и все еще не осмеливавшегося взлететь на собственных крыльях.

Тем не менее, золовка всегда демонстрировала интерес, возникший у нее к вере Церкви Божьей, и проявляла его при всякой оказии. Конечно, она не осмеливалась ходить слушать проповеди одна, но практически всегда сопровождала Айменгарт и Эллис с удивительным рвением, а ее глаза излучали энтузиазм и почти детский восторг при встрече с Добрыми Христианами.

Как обычно, обе женщины шли быстро и молча в темноте, их светлые волосы были скрыты под широкими капюшонами, чтобы их никто не заметил.

Когда они пришли в маленький дом Понса де Калеса, была уже темная ночь. Одна-единственная свеча бросала скудный свет в сутуле. В ее свете едва можно было различить присутствующих людей. Она узнала Гайларду Лауренку, потом Понса де Калеса и его супругу Азалаис, и еще одну пару простолюдинов, тоже жителей Гайя.

Обе Добрые Женщины выглядели усталыми, особенно мать Тробада, которой несомненно было уже за пятьдесят. Возраст или подпольная жизнь, бесконечные дороги и случайные укрытия очень сказались на ней. Женщины с облегчением приняли провизию, которую принесли им дамы де Гайя. Но их проповедь была короткой, они говорили почти шепотом. Айменгарт и Гайларда, которые чувствовали, что обе Добрые Женщины очень ослаблены, стали побуждать маленькое собрание совершить melhorament, чтобы монахини смогли немного отдохнуть, потому что на следующий день их ждала новая дорога. Все или почти все преклонили колени перед Добрыми Христианками, даже Понс, хотя мужчины часто стеснялись совершать этот жест перед женщинами. Этим вечером только Азалаис, хозяйка дома, которая слушала проповедь с недоверием, отказалась преклонять колени. Она была переполнена злобы против Айменгарт, хотя и не показывала этого. Эта слишком благочестивая дама де Гайя, с согласия своего слишком рьяного и горделивого клана, практически заставила ее мужа приютить этих двух монахинь… и тем самым навлекла опасность на их дом. Азалаис была верующей Добрых Христиан, как и все жители ее деревни, но она хотела защититься от всякой опасности и иметь возможность очиститься от подозрений, если ее вызовут на допрос к инквизитору.

Но Айменгарт, которая не собиралась позволять никому идти на компромисс из страха перед Инквизицией, отбросила эту возможность:

- А ну-ка, вставай на колени перед этими двумя женщинами! Я тебя не прошу, я приказываю. Они проделали такой путь, чтобы принести нам доброе слово и спасение нашей душе. Они бросили вызов страху, сомнениям и силам природы, и не отступили, даже в самых опасных ситуациях. И когда придут инквизиторы, то лично я вспомню, что ты была среди тех, кто слушал послание надежды Добрых Христиан и разделял хлеб, благословленный ими. Так как же ты, несчастная, можешь покидать их в тот момент, когда они более всего нуждаются в нашей поддержке?

Однако Азалаис, словно упрямый ребенок, продолжала отказываться, мотая головой и не говоря ни слова. Тогда Айменгарт впала в гнев, схватила ее за руку, потянула за платье так, что она оказалась перед Тробадой и Арнодой, с силой поставила ее на колени и твердо держала ее, упираясь руками той в плечи до тех пор, пока Азалаис, в конце концов, не произнесла ожидаемые слова:

- Прошу благословления Божьего и Вашего…

Когда дамы де Гайя и ткачиха ушли, а муж Азааис и обе монахини спали крепким сном, женщина все сидела в сутул, неподвижная в ночной тьме. Она все еще чувствовала руки дамы Айменгарт, которые больно нажимали ей на плечи, и взгляды дамы Эрмессент и ткачихи, любовницы сеньора, которые жгли ей спину. И она сказала себе, что придет день, и они за это заплатят.

comments

Гвендолен Ханке. Зеркало Айменгардт. Глава 11

2026-04-14T20:35:12Z

Март 1239 года

Как только Айменгарт бросила первый взгляд на новую золовку, то сразу поняла, что ее нечего бояться. Молодая женщина, почти еще ребенок, несмотря на свои четырнадцать лет, вызвала у нее прежде всего материнский инстинкт и желание защитить – и то же самое продемонстрировала и Элис.

Эрмессент была исключительно красива – Арнот ничего не придумал, описывая ее внешность. Она была маленькой, почти такой же маленькой, как и ее свекровь, ее тело было тоненьким, а грудь едва заметной. Волосы были такими же светлыми, как и у Айменгарт, но вместо тяжелой блестящей шевелюры, вокруг ее лица вились красивые кудри. Ее кожа была молочно-белой, почти прозрачной, и она слегка розовела, когда кто-либо обращался к ней или она чувствовала, что на нее смотрят.

Эта весьма юная супруга прибыла с кормилицей, в сопровождении сержанта своего отца, который впоследствии удалился. Арнот со своей обычной вежливостью предложил ей сесть. Но застенчивая, почти испуганная, девущка не смела и шагу ступить без кормилицы.

Через несколько дней она начала доверять Элис и Айменгарт, общество которых предпочитала. Она вела себя как немая и, казалось, боялась как своего мужа, так и деверя.

Айменгарт видела, как она ходила молиться в церковь Гайя со своей кормилицей минимум дважды после прибытия. Поэтому она не была удивлена тем, что в первое же воскресенье – когда женщины были только в обществе друг друга – она выразила желание пойти послушать мессу, предполагая, что ее свекровь и золовка пойдут вместе с ней. Элис дала ей понять, вежливо, но твердо, что никто из семьи Мазероллей никогда не ступит на порог церкви. Эрмессент отступилась, не задавая никаких вопросов. Начиная с этого дня, Элис, как будто ничего не случилось, говорила с Айменгарт о Добрых Христианах и их вере при Эрмессент, иногда бросая тайком взгляд на свою новую невестку. В течение многих дней Эрмессент была обеспокоена, но никак не реагировала. Потом, на следующее воскресенье, любопытство превозобладало над застенчивостью:

- Кто эти люди, о которых вы говорите и которых называете Добрыми Христианами или Добрыми Мужчинами и Добрыми Женщинами? Это монахи? А почему тогда они не проповедуют в церкви?

- Да, это монахи. Они получили consolament – единственное истинное таинство крещения Духом Святым. И они приносят обеты, как делают будущие монахи и монахини. Но они живут в миру и приносят надежду верующим, проповедуют, благословляют хлеб, и сами уделяют consolament – умирающим или тем, кто желает к ним присоединиться. Святой Дух передается ими со времен апостолов через consolament, и только они одни имеют власть отпускать грехи и спасать души. И они составляют клир Церкви Божьей – истинной Церкви, которая бежит и прощает, а не католической Церкви, этой Церкви Сатаны, которая владеет и сдирает шкуру.

Эрмессент на мгновение задумалась.

- Значит, вы ненавидите католическую Церковь?

- Тебе следует знать, моя дорогая дочь, - продолжала Элис, - что было время, когда мы мирно жили с католиками. Многочисленными были верующие, которые ходили на мессу и исповедовались перед священником, а потом приходили слушать наших проповедников. И мы не ненавидели тех попов, которые тоже открывали двери перед Добрыми Христианами. Но затем Папы объявили, что наша вера – еретическая, они объявили кровавый крестовый поход против нас, христиан, и сжигали наших монахов. А теперь вот уже несколько лет католическая Церковь посылает инквизиторов, чтобы заставить нас исповедоваться и отречься, чтобы заставить мужа предать свою жену, а жену – своего мужа, брата доносить на сестру, а детей – на родителей… Как мы теперь можем не думать, что католическая Церковь – это Церковь зла?

- Могу ли я когда-нибудь встретиться с этими Добрыми Христианами? - спросила Эрмессент, помолчав.

- Конечно, дочь моя – хотя из-за преследований их количество уменьшилось, и их можно встретить все реже и реже…

- Я собираюсь этим утром навестить Гайларду Лауренку, - сказала Айменгарт. - Епископ Каркассона Пейре Польян находится у нее. Сегодня он будет проповедовать. Когда я вернусь, и мы сможем привести Эрмессент.

Когда три женщины были готовы выйти, в дом вошел Арнот. Эрмессент как раз повязывала свою вуаль. Ее руки слегка дрожали от беспокойства из-за предстоящей встречи с Добрыми Людьми, о которых она слышала, и с жителями деревни, совладельцем которой был ее муж, и которых она еще не очень хорошо знала.

- Куда вы идете? – спросил он вежливо, но с этой едва уловимой злобной ноткой, хорошо знакомой Айменгарт по их прошлому столкновению на улицах Гайа.

Эрмессент стояла молча, потупив взгляд, и только перебирала пальцами кайму своего плаща. Как обычно, ответила Элис:

- Сын мой, нам выпало огромное счастье принимать в нашей деревне епископа Каркассона. Он живет у Гайларды Лауренки, и мы как раз идем послушать его проповедь.

- Ты не считаешь, что это еще слишком рано для моей жены? – спросил тогда Арнот озабоченным тоном.

- Да нет же, уверяю тебя! И потом, встречи с клиром нашей Церкви Божьей стали так редки, а ведь в этом случае речь идет именно о епископе. Будет так жаль, если Эрмессент пропустит столь удачную оказию.

И как если бы Арнот все еще был маленьким мальчиком, она, проходя мимо, потрепала его по голове, позвала свою компаньонку и проследовала дальше в сопровождении трех молодых женщин.

Пейре Польян был человеком сорока лет. Айменгарт тоже видела его впервые. Цвет его волос и длинной бороды редкостного рыжего оттенка притягивал взгляд и контрастировал с суровым видом его полностью черных одежд. Ткацкий станок легко постукивал, пока прелат говорил. Гайларда работала без передышки. Пламя очага отражалось на ее блестящих черных волосах, заплетенных в одну косу - и ткачиха вновь показалась Айменгарт красивейшей из женщин… Маленькая Форесса тихо сидела на лавке на протяжении всей проповеди, хотя она все еще не очень хорошо понимала слова проповедника. Старшая дочь Гайларды, Азалаис, молодая девушка четырнадцати лет, отсутствовала. Она недавно сошлась с Арнотом Доменеком, каталонцем, и больше не жила со своей матерью под одной крышей.

Что до Эрмессент, то она стояла, вперив глаза в епископа. Полностью неподвижная, она слушала, пытаясь понять, удивленная и восхищенная этой тихой и ясной речью, без противоречий, тайн и каких-либо угроз… И наблюдая за ней, Айменгарт словно увидела саму себя, только более юной, еще девочкой, когда она впервые слушала проповедь Добрых Христиан, в Кейе, в доме ее родителей или на мельнице на берегах Туйре…

- Так посредством consolament все люди могут спасти свою душу, без разницы – от самого могущественного до самого скромного. Перед Богом они все равны.

Пейре Польян завершил свою проповедь.

И тогда Айменгарт, убежденная, что Эрмессент ждет ответа на вопрос, который она не осмеливается задать, попросила уточнить:

- Вы сказали, что все души равны и могут быть спасены. А как с душами женщин?

- Души мужчин и женщин – это одни и те же души, и между ними нет никакой разницы. Единственная разница между мужчинами и женщинами – в их плоти, которую создал Сатана. В тот момент, когда души мужчины и женщины выйдут из этой плоти, между ними уже не будет никакой разницы…

Через два дня Арнот Доменек постучал в их дверь.

- Моя жена Азалаис приняла у нас двух Добрых Христианок, двух женщин, которых я еще никогда не видел в Гайя – Тробаду и ее дочь Арноду.

Как только он закрыл двери, Элис и Айменгарт набросили плащи на плечи, готовясь идти встречаться с монахинями.

- Ты желаешь сопровождать нас, Эрмессент?

Они спросили это практически в унисон.

- А там будет много верных?

- Ну разумеется, будет Азалаис, хозяйка дома, конечно, ее мать, наша подруга Гайларда, и, возможно, две или три женщины из деревни. Мужчины реже ходят слушать проповеди Добрых Христианок. По этой причине часто там бывают одни женщины.

- А что, эти женщины… они проповедуют?

- Конечно, они объясняют Слово Божье, как и Добрые Христиане.

- Тогда я пойду с вами.

comments

Гвендодлен Ханке. Зеркало Айменгардт. Глава 10

2026-04-13T21:02:59Z

Ноябрь 1237 года

Рубаха, которую Айменгардт шила для Пейре, выскользнула из ее рук и упала на колени. Элис, занятая пряжей шерсти сидела подле нее, разговаривала с ней, а она никак не могла сконцентрироваться на ее словах.

Ей было уже 22 года, ее брак длился семь лет, а она все еще не родила ребенка. С того времени, как Пейре снова жил дома, а его отсутствие не продолжалось дольше двух-трех недель, она отчаянно надеялась забеременеть. Но ее месячные продолжались регулярно. Только один раз у нее забрезжила надежда. Но – была ли это ложная беременность или простая задержка на две недели – все было тщетно. В отчаянии Айменгарт даже доверилась Гайларде и попросила ее помочь – ткачиха пообещала ей это сделать. Однако та предупредила Айменгарт. Католическая Церковь запрещала бесплодным женщинам искать помощи, чтобы излечиться и зачать ребенка – так же, как она осуждала любые практики избегания беременности, кроме целомудрия. Однако некоторые повитухи, такие, как Гайларда, знали тайны репродукции и множество рецептов для женщин, чтобы помочь им забеременеть или, наоборот, чтобы их чрево стало бесплодным. Это была и магия, и призвание святых, и реликвии, и настойки, мази и окуривания. Поэтому ткачиха попросила Айменгарт дать слово, что она никому не расскажет об этом, чтобы ее не обвинили в колдовстве… С того времени Айменгарт по вечерам растворяла особый порошок в подогретом вине и прикладывала смоченную повязку на живот. Когда она принимала ванну, то растворяла в ней другой порошок, а потом, по совету Гайларды, бросалась в объятия Пейре сразу же после этого. Ткачиха также нашептала ей, что очень важно, чтобы во время их телесного соития она пыталась принести как можно больше наслаждения своему мужу, а также побуждала Пейре ласкать ее перед тем, как войти в нее, чтобы она тоже могла достичь вершины удовольствия… Но это не дало никакого результата.

Элис уже оставила надежду иметь наследника, рожденного от союза Пейре и Айменгарт. Она никогда не говорила этого невестке, но как иначе объяснить то, что она все чаще стала настаивать на том, чтобы ее второй сын тоже выбрал жену?

Двери резко распахнулись. Вошел Пейре Лауренк, тяжело дыша:

- Айменгарт, я пришел к тебе от Раймонды де Кук. Она в Гайя и хочет тебя видеть, она ждет тебя у источника. Если ты хочешь с ней поговорить, то нужно быстро идти – она должна очень скоро уходить.

- Раймонда де Кук… Конечно же, я иду с тобой!

- Если позволишь, - продолжал Пейре, - то было бы без сомнения хорошо, чтобы ты принесла какую-нибудь провизию, потому что она очень ослабела…

Айменгарт начала собирать все, что могла найти для Раймонды из продуктов, которые та могла есть – ведь монахиня не употребляла в пищу ни мяса, ни молочных продуктов. Еще свежую краюху хлеба, муку, орехи и яблоки.

Погрузив все это на себя, Айменгарт и Пейре пошли к источнику.

Юный Пейре уже утратил неуклюжесть подростка, но говорил мало, особенно с Айменгарт, с которой всегда был очень застенчив. После смерти его подруги глаза Пейре всегда были печальны, и он посвятил тело и душу защите Церкви Божьей.

Едва выйдя из дома, Айменгарт с удивлением увидела Арнота, своего деверя. Она считала, что он вместе с Пейре у Понса де Вилленёв, бывшего сенешаля Тулузы и сеньора Вилленёв-ле-Комталь, где они должны были встретить Бертрана Марти. Арнот был одет в кольчугу и при оружии. Он остановился рядом с ними и резко схватил Айменгарт за руку:

- Куда это вы так спешите?

- Полагалось бы, чтобы ты сперва вежливо поздоровался с нами – мной, твоей золовкой, и Пейре, твоим племянником! А отвечая на твой вопрос, скажу, что мы идем поговорить с Раймондой де Кук, которая краткое время находится в Гайя, - сухо ответила Айменгарт.

Пальцы Арнота больно сжались на ее предплечье.

- Ты никуда не пойдешь, Айменгарт. Пейре Лауренк и сам прекрасно может справиться с тем, чтобы отнести ей провизию и помочь. Твое присутствие совершенно не обязательно. Я не позволю, чтобы ты ходила к этой женщине!

- Эта женщина – почитаемая Добрая Христианка, и, кроме того, она – моя старая подруга, как и всех моих родных. А теперь отпусти меня, ты делаешь мне больно. Ты не имеешь права запрещать мне идти, куда я хочу. К тому же, я не понимаю, почему ты вернулся, почему ты не с Пейре в Вилленёв, подле епископа.

- Это тебя не касается!

Арнот отпустил руку Айменгарт, развернулся и ушел в поле. Пейре Лауренк, который не осмеливался возражать дяде, только качал головой. Жена его отца легонько коснулась руки молодого человека, чтобы успокоить его:

- Не переживай, Пейре, я поговорю с твоим отцом. И, возможно, он объяснит мне, что здесь происходит. А теперь поспешим, потому что я не хочу заставлять ждать мою дорогую Раймонду. Мне ее очень не хватало, и она для меня совсем как вторая мать.

Их было видно издалека – двух женщин в черном, которые стояли, опершись на окружавшую источник каменную стенку, две хрупкие и беззащитные фигурки Раймонды де Кук, Доброй Христианки из Лавеланет, и Флёр из Марсей, ее подруги. Приблизившись к ним, Айменгарт с ужасом увидела, что Раймонда, ее дорогая Раймонда, бледна как смерть. Ее щеки впали, а в волосах появились седые пряди. Воздух был еще теплым для ноября месяца, но Раймонда дрожала.

Айменгарт тут же схватила ее руки, которые та ей протянула, и сжала в своих. Слезы навернулись ей на глаза, когда она увидела Раймонду в таком состоянии.

- Что с тобой случилось, моя подруга, чем я могу вам помочь?

- Ты принесла нам поесть, и это уже прекрасно. – ответила ей Раймонда. – Я просто хотела тебя видеть, сообщить тебе новости, ведь, увы, мы с тобой не встречались много лет. Но я не могу задерживаться. Я пытаюсь добраться до Монсегюра, единственного места, где еще можно мирно жить в общине, а не пускаться в бегство без передышки. Возможно, я еще приду сюда после того, как передохну. Пейре Лауренк будет меня сопровождать, поскольку он, как и я, желает остаться в Монсегюре и присоединиться к его гарнизону.

- Как, ты нас оставляешь, Пейре? - воскликнула Айменгарт. – Но ведь мы так в тебе нуждаемся здесь.

- Я полагаю, что буду более полезен в Монсегюре. Пока что мои сыновья еще маленькие, а их воспитывает моя мать, но через несколько лет я заберу их к себе.

Айменгарт тоже оперлась о каменную стенку.

- Но останьтесь хотя бы на одну ночь в моем доме, Раймонда. Я приготовлю вам хороший ужин, вы проведете спокойную ночь в тепле и отправитесь дальше, возобновив силы… а ты нам расскажешь о вере.

- Я не могу, дочь моя. Если ты видишь меня в таком плачевном состоянии, так это потому, что сегодня по дороге мы встретили одного из солдат, которые сопровождают Гийома Арнода. Ты ведь, конечно, знаешь, что инквизитор Тулузы и его новый товарищ Этьен де Сен-Тьибери уже несколько месяцев проводят розыск в Лаурагес. В Кастельнодари, Авиньонете, Лаураке, Фанжу и других деревнях он уже побывал. Флёр и я, мы смогли ускользнуть от преследований, и к счастью, мы лучше знаем здешние леса, чем люди Инквизиции. Но мы спаслись чудом, и я не знаю, продолжает ли этот солдат нас искать. Поэтому неосмотрительно было бы оставаться здесь, хотя я очень измучена… А ты теперь видишь, что твой отец сделал для тебя хороший выбор. Ты любишь своего мужа, и вы объединены в вере, а наша монашеская жизнь стала тяжелой и преисполненной опасностей. Редкими теперь стали женщины, все еще избирающие наш путь, а некоторые из них даже отступили перед опасностью…

Айменгарт встала перед ней на колени, прямо в струйки воды, которые текли из источника:

- Добрая Христианка, прошу благословения Божьего и Вашего…

После melhorament они обнялись. Айменгарт еще раз сжала руки подруги в своих:

- Знай, что я всегда буду тебе помогать. Что бы с тобой ни случилось, мой дом всегда будет открыт для тебя…

- Благодарю тебя, дочь моя. И еще, обещай мне, что если тебе когда-нибудь придется исповедоваться перед инквизиторами, ты будешь отрицать все. Отрицать, что ты меня знаешь, и особенно то, что ты когда-либо совершала передо мною melhorament, потому что именно по признанию этого ритуального жеста Инквизиция распознает наших верующих.

Пейре Лауренк, который ждал неподалеку от женщин, начал торопить их. Айменгарт и Раймонда обнялись напоследок, а потом обе монахини накинули свои черные капюшоны и сели на мулов, которых Пейре им привел.

Айменгарт все еще стояла, глядя вдаль, до тех пор, пока они не скрылись из виду… и не могла сдержать слез. Ее пальцы инстинктивно ощупывали кошель, где она всегда хранила маленькое зеркальце. Когда она возвращалась в дом, идя очень медленным шагом, ее рука до боли сжимала холодный металл, чтобы телесное страдание пересилило душевную скорбь…

Именно Арнот, ее деверь, открыл ей дверь.

Пейре вернулся из Вилленёв в обществе бывшего диакона Бертрана Марти. Еще несколько месяцев назад муж рассказал ей, что престарелый и всеми почитаемый епископ Гвиберт де Кастр находился в Дурни, в землях Саулт, где вместе с Бернатом Отом де Ниорт, местным сеньором, и другими рыцарями обсуждал организацию выживания подпольного клира. А потом Гвиберт де Кастр умер, и по обычаю его Старший Сын, Бертран Марти, стал его преемником в качестве епископа Церкви Тулузен.

- Ах, вот и ты, наконец, - приветствовал ее Арнот своим обычным дружеским тоном. – Наш епископ будет проповедовать для нас и погостит несколько ночей в нашем доме. Как видишь, другие верные присоединились к нам, чтобы послушать проповедь и поесть хлеб, благословленный его рукой.

Айменгарт не среагировала на слова Арнота. Она поприветствовала своего мужа и попросила благословления у прелата, а потом ушла в темный угол комнаты, где были и другие женщины, Пома и Элис.

Все три женщины вертели прялку, пока Бертран Марти проповедовал. Его проповедь была впечатляюща, аргументы – безупречны, она излучала надежду и сочувствие. Айменгард слушала его, как завороженная. Неудивительно, что верные считали нового епископа Тулузен человеком исключительных знаний, мудрости и культуры. Церковь Божья и общины в Монсегюре, наверное, были особенно счастливы от того, что такой человек возглавил их.

Проповедь завершилась, и Айменгарт поспешила приготовить ложе для монсеньора Бертрана в комнате Арнота. Она позаботилась о том, чтобы достать самые красивые покрывала, которые только имела. В это время Элис и Пома готовили ужин и жарили рыбу в сухарях для монаха, который не ел мяса. Хотя семья уже долгие годы защищала Добрых Христиан и Христианок, находя им убежище, принося им провизию и сопровождая их, монах впервые ночевал под их кровом. И это был не обычный монах… И Элис, и Айменгарт, и оба брата знали, что всякий дом, в котором остановится еретик, будет разрушен, если инквизиторы об этом узнают…

Значит ли это, что обычный страх повлиял на поведение Арнота сегодня на улице после полудня? Айменгарт не переставала об этом думать…

Другие верующие разошлись. Только семья осталась за столом с Бертраном Марти и его товарищем, которые стали благословлять хлеб. Мужчины живо разговаривали, особенно о жизни в Монсегюре – этой маленькой укрепленной деревне, нависающей со скалы над непреодолимыми пропастями, этой деревне, которая стала уже слишком мала, чтобы принимать стольких верующих. Эта жизнь не всегда была легкой, и провизии не всегда хватало, чтобы накормить столько ртов. Однако она стала мирной гаванью, престолом Церкви Божьей, никто не сомневался, что ни один инквизитор не осмелится туда даже приблизиться…

Под конец ужина Арнот, менее разговорчивый, чем обычно, торжественно попросил слова:

- Я желаю сообщить вам новость, которую, как мне известно, вы уже несколько лет с нетерпением ждете – особенно ты, мама. Наконец, я нашел свою будущую супругу и заключил соглашение с ее отцом относительно брачного договора. Она родом издалека - из Нарбоннэ. Ее семья не очень богата, но я влюбился в Эрмессент – юную девушку, обладающую редкостной красотой. Сейчас ей двенадцать или тринадцать лет, и, таким образом, она вступила в брачный возраст. Но ее отец, который считает ее слишком юной, попросил меня подождать хотя бы до четырнадцати лет, и я с этим согласился. Поэтому нам придется потерпеть как минимум с год. Я надеюсь, матушка, что ты примешь ее как родную дочь, а ты, Айменгарт, как сестру, потому что ее родственники живут слишком далеко, чтобы она могла постоянно видеться с ними. Да к тому же, сейчас и время не для путешествий, как вы знаете.

Элис радостно сжала в объятиях своего младшего сына, безмятежно радуясь новости. Но что касается Пейре, то он задумчиво молчал. Айменгарт видела, что он нахмурил брови. У нее тоже появились вопросы…

- Мой дорогой брат, я счастлив узнать, что ты наконец-то нашел супругу, но я не совсем понимаю, почему ты ходил искать ее так далеко, в то время, как в нашем окружении есть множество благородных семей из Лаурагес, обедневших, но устремленных к Добру, как и мы, и с которыми было бы полезно укрепить отношения.

- Пейре, я знаю, каким образом заключаются практически все браки, и я знаю это так хорошо, насколько простирается моя память. Но я встретил Эрмессент во время нашей поездки в Нарбонну и влюбился в нее. Это очень простое объяснение.

Пейре, казалось, не был удовлетворен этим ответом.

- Но ты, по крайней мере, уверен, что она - нашей веры или хотя бы не создаст нам проблем, что она не навлечет на нас опасность, особенно теперь, когда Инквизиция прочесывает наш край? В Нарбоннэ не очень много верных Церкви Божьей, это ведь не Лаурагес, где почти все люди принадлежат нашей вере.

- Уверяю тебя, Эрмессент из таких женщин, которые никогда никого не обидят и не причинят ни малейшего зла.

Но этот ответ Пейре опять не удовлетворил. Однако он замолчал, не желая пререкаться с братом в присутствии епископа. И в самом деле, Арнот выбрал хороший момент для своего заявления, подумала Айменгарт, внимательно следившая за дискуссией между братьями.

Настала ночь, и Айменгарт в интимной обстановке супружеского ложа рассказала мужу о своем столкновении с Арнотом.

- И этот брак с молодой женщиной издалека еще больше усилил мои сомнения по поводу твоего брата. У меня создалось впечатление, что он специально выбрал женщину не нашей веры, возможно, из страха перед Инквизицией. Тебя он уважает, возможно, даже боится, и поэтому никогда тебе в этом не признается. Но мне он, как видишь, показал свое истинное лицо, и это лицо меня беспокоит. Я считаю, что не стоит доверять этой женщине, которая вскоре будет жить под нашей крышей, а, возможно, и самому Арноту.

Пейре лежал рядом, положив голову на ее руку, и смотрел на нее, улыбаясь:

- Моя дорогая супруга, мне кажется, что этим вечером ты все видишь в черном свете. Не забывай, что мы говорим о моем брате, а не о чужом человеке. В моей семье всегда были самые верные и преданные верующие, и мой брат – такой же, как и другие, как и ты сама. Арнот рисковал жизнью в Нарбонне много раз вместе со мной. Возможно, он не такой рьяный, как я или мой сын Пейре, но я не ставлю под сомнение его верность. Если и есть люди, на которых я всегда смогу рассчитывать и кому буду слепо доверять, то это мои сын и брат. По моему мнению, ты просто плохо поняла его речь сегодня после полудня. А возможно, он был раздражен по какой-либо другой причине, которой мы не знаем.

- Однако, что касается этого брака, мне кажется, что ты тоже не очень одобряешь его выбор супруги.

- Конечно, я бы предпочел, чтобы он выбрал жену из семьи, которая нам близка. Но поверь мне – и я знаю своего брата – причиной этого выбора является просто страсть, которую он питает к этой Эрмессент. Не забудь, что ему уже тридцать лет, а он жил без женщины до сих пор. Я даже не слышал, чтобы у него когда-нибудь была любовница… А если его будущая жена столь же хороша, как он говорит, то, возможно, его ослепило желание…

Говоря эти последние слова, Пейре смеялся, а потом в то же время внезапно сорвал рубаху со своей жены:

- А теперь прекратим разговоры!

И вот губы ее мужа встретились с ее губами, его руки были на ее бедрах, и на эту ночь Айменгарт изгнала все свои тревоги…

comments

Воскресение

2026-04-13T20:59:01Z

«Что вы ищете Живого между мертвыми? Его нет здесь: Он воскрес…» (Лк. 24:5-6)

Эти слова ангелов, сказанные в пустой могиле, удивили жен-мироносиц. Как? Они, живые, пришли помазать мирром труп, а им говорят, что они – мертвы, а Тот, кого почитали мертвым, жив? Хотя была средь них и сестра Лазаря, которого Христос оживил. Да и, скорее всего, другие женщины были свидетельницами чудесного воскрешения дочери Иаира и единственного сына вдовы.
Однако разве истинное воскресение состоит в том, чтобы быть временным? Сегодня Христос вернет дыхание трупу, но через несколько лет тот все равно умрет? Бог, который пребывает в вечности, не стал бы размениваться на такие фокусы. Все воскрешения, совершенные Христом, осуществлялось в духовном смысле, то есть для вечной жизни, а не обреченного на погибель тела. «Ибо у Бога не останется бессильным никакое слово» (Лук.1:37), и если Он воскрешает, то воскрешает в вечности, а не временно. И воскрешает для Своего Царствия, где свет немеркнущий, а не для этого мира, «который как утренний туман, как роса, скоро исчезающая, как мякина, свеваемая с гумна, и как дым из трубы.» (Ос.13:3).
Возможно, этот постулат кого-то огорчит, а возможно, напрочь отвратит от христианства. Если нельзя с помощью молитв, крестных ходов и пожертвований на церковь отстрочить конец земной жизни, то зачем такая религия вообще нужна? Но истинные христиане, те, которых Он избрал, имеют на этот счет диаметрально противоположный взгляд. «И если мы в этой только жизни надеемся на Христа, то мы несчастнее всех человеков.» - говорит апостол Павел (1Кор.15:19) - «Для чего же тогда ежечасно подвергаемся бедствиям?» (1Кор.15:30). Разве вера не состоит в том, чтобы совершить «прыжок из царства необходимости в царство свободы», преодолевая притяжение земного тела?
Затронем немного тему человеческих тел. В XIV веке человеку грозила тюрьма Инквизиции за высказывание, что люди в Судный День воскреснут в каких-то иных, более божественных телах. Нет, уверяли клирики римские, именно в ваших, земных. В Судный День разверзнутся гробы, и именно настоящие кости мертвецов облекутся в свою плоть, какая у них была при жизни, и таким именно образом праведные вступят в Царствие, уготованное им от создания мира. А потому горбуны, косые и кривые и в вечности останутся таковыми. Умершие в преклонных летах – немощи дряхлости пребудут с ними и в Царствии. И вот печальная новость для праведных женщин: избыточный вес в Царствии Небесном не сбросит никакая диета.
В чем же смысл настоящего Воскресения? Ведь миссия Иисуса Христа состояла не в том, чтобы принять мученическую смерть на кресте, а открыть врата в небо, как это сказано у Иоанна: «Отныне будете видеть небо отверстым…» (Иоан.1:51). Целью Его прихода было создание Церкви Божьей, избрание тех, кому Он сказал: «А куда Я иду, вы знаете, и путь знаете.» (Иоан.14:4).
Добрые христиане учили, что Господь Наш Иисус Христос – это Слово. А Слово нельзя убить. Дьявол, Сатана, принял Его за плоть, потому что Он пришел в подобии плоти («И Слово стало плотию…» Ио, 1:14), и захотел убить Его руками злых людей, потому что видел, что Господь опасен для него и приближает конец его царствия – этого мира.
Но когда Сатана подумал, будто убил Христа, Господь Наш спустился в самое средоточие его царствия, чтобы освободить тех, кто покорился суете не добровольно, но по воле покорившего их» (Рим.8:20). О таких пишет евангелист Матфей: «Гробы отверзлись; и многие тела усопших святых воскресли и, выйдя из гробов по воскресении Его, вошли во святый град и явились многим.» (Матф.27:52,53). Именно это воскресение Господа было Им предсказано, именно это искупление дорогою ценою было на кону. «От власти ада Я искуплю их, от смерти избавлю их. Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа? Раскаяния в том не будет у Меня.» (Ос.13:14). Только ли ради усопших праведников пришел Спаситель? Нет, но для всех павших в эту юдоль скорби детей Божьих. А Добрые Христиане говорили, что дети Божьи, или народ Израилев – это души людей, зверей и птиц. Материальные тела, в которых они обретаются – это телесные тюрьмы, и Богу до них нет никакого дела. Тело – наша одежда в этом мире, и помогает нам в нем выжить и даже испытывать земные радости. Но для другого мира оно нам не нужно. «Но то скажу [вам], братия, что плоть и кровь не могут наследовать Царствия Божия, и тление не наследует нетления» (1Кор.15:50). Пока мы будем отождествлять себя с нашим телом, оно будет господствовать над нами. Христос показал нам, что земная плоть – по-настоящему, для Царствия  -  не существует, самое важное – тело Славы. «Христос воскрес из мертвых, первенец из умерших… Как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут, каждый в своем порядке: первенец Христос, потом Христовы, в пришествие Его.» (1Кор.15:20,22,23)
И я вспоминаю слова, которые говорил своему предателю, Арноду Сикре, Добрый Христианин Гийом Белибаст. «Если ты раскаешься в том, что сделал против меня, то я приму тебя, и тогда мы оба бросимся вниз с этой башни. И сразу же моя душа и твоя поднимутся к Отцу Небесному, где троны и короны уготованы для нас. И сорок восемь ангелов принесут золотые короны, украшенные драгоценными каменьями, для каждого из нас, брат. Они явятся за нами, чтобы препроводить нас к Отцу… Меня не беспокоит, что станет с моим телом, ибо я не имею с ним ничего общего. Сам Отец небесный не желал бы, чтобы моё тело появилось в Его Царствии, потому что тело человека зависит от его создателя, господина мира сего…».

Что ж, его тело, как и тела его братьев и сестер, Добрых Христиан, превратилось в пепел. И эти тела превратили в пепел те, кто говорит о том, как хорош этот созданный Богом мир. И в этот день Воскресения я вспоминаю всех Добрых Христиан, чьи имена сберегла для нас История. Потому что несмотря на то, что пепел этот развеян по ветру, слова их, их жесты, их взгляды до сих пор здесь, с нами. Как еще одно доказательство того, что невидимое – вечно. И что невидимая Церковь все равно торжествующая. Наши предстоятели – не погрязшие в грехах священники, но ангелы. Они молятся за нас, и Бог слышит их. Небеса для нас еще открыты, Час Милосердия не завершен. И мы, верующие этой Церкви мучеников, молимся: «Отче Святый, Боже правый добрых духов…. Не дай нам умереть в этом мире, ведь мы - не для мира, и мир – не для нас…»
Мы можем выбраться из этого мира скорби, царства смерти. Туда, где нас ждут уготованные нам троны и короны, и бесконечная радость бытия. Через воскресение – в жизнь вечную. По примеру Господа нашего. Ведь
Христос воскрес -
Воистину воскрес!

 

comments