credentes | Зеркало Айменгардт. Гвендолен Ханке. Глава 7 (Reply)

Октябрь 1234 года

Они отправились на заре – Айменгарт, Пома и Пейре Лауренк. Время было еще ясное. Даже малейший ветерок не тревожил красные и желтые листья, через которые пробивался теплый свет осени. Но трое путешественников знали, что этот мирный пейзаж – всего лишь иллюзия. Новый враг поднялся против них, намного более зловещий, чем меч крестоносцев. Этот новый враг вел себя не как воитель, жаждущий крови. Он действовал с опасным и разумным спокойствием, а его всесильным оружием были страх, подозрение и предательство.

Уже год, как Папа Григорий IX передал Инквизицию нищенствующим орденам – доминиканцам и францисканцам. Инквизиция была юридическим инструментом, который он придумал для того, чтобы католическая Церковь могла уничтожить все, что она считала ересью. Инквизиторы поощряли каждого верного католика выдавать Добрых Христиан, и не только их… Их сторонников тоже – тех, кто их слушал, кормил, защищал. Всех их следовало выдать, чтобы силой заставить исповедаться и примириться с католической верой, а все дома, укрывавшие еретиков, разрушить. К подозреваемым, которые в период «времени милосердия» сами придут исповедаться в своих заблуждениях, будут относиться снисходительно – если они будут готовы предоставить подробности своих встреч с Добрыми Людьми, имена всех, кто там присутствовал. Других обвиняемых, которых выдавали предыдущие свидетели, вызывали в суд следом. Горе было тем, кто отказывался признаваться, горе было упорствующим в ереси, которые отказывались отрекаться. У них не было иного выхода, кроме костра.

Но в эти дни на зеленеющие холмы Лаурагес еще не прибыл трибунал, сеющий семена страха среди людей. Но в других местах Инквизиция уже показала свои зубы, и первые монахи были арестованы.

Айменгарт многого не знала, потому что ее муж, рискуя жизнью в борьбе против захватчиков и преследователей, отбыл весной так далеко, как никогда раньше, в Нарбонну. До Гайя доходили только скудные новости… Да и жив ли еще Пейре?

В месяце марте посланец от Жерота де Ниорта, одного из сеньоров Лаурака, сообщил им о том, что происходит в Нарбонне, и попросил Пейре о помощи. В этом городе, разделенном между Сите, где находится кафедральный собор и дворец архиепископа и виконта Нарбоннского, и бургом, средоточием торговцев и ремесленников, более благосклонных к Добрым Христианам, рвение и злоупотребления инквизитора, брата Феррера, вызвали волнения. Тогда консулы бурга решили призвать многих сеньоров на помощь, в том числе и Пейре Мазеролля.

Долгое отсутствие ее мужа, нависшие над ним опасности и угроза Инквизиции были не единственными проблемами, омрачавшими жизнь Айменгарт. После четырех лет брака ее чрево оставалось порожним, словно пустыня без воды и зелени, холодным, как ее лицо, которое она так часто являла Пейре, ему в отместку…

Время от времени она встречала Гайларду Лауренку в домах верующих или на полянах лесов Гайя, где обе женщины внимательно слушали проповеди Добрых Христиан. Любовница мужа всегда выглядела скромной и любезной, как служанка, но Айменгарт не могла решиться заговорить с ней. Маленькая Форесса на руках Гайларды казалась ей символом собственного бесплодия. Однако воспоминание об этой нежной коже и сладком запахе новорожденной, которую она прижимала к себе, вызывали в ней растроганность, желание коснуться пальцами такого тонкого пушка на голове ребенка.

Пейре Лауренк, сын Гайларды и Пейре Мазероля, наоборот, часто заходил в жилище сеньора. Он был безгранично предан отцу, и с тех пор, как мог носить оружие, постоянно сопровождал его в походах. Несмотря на свою сдержанность, отсутствие уверенности в себе и некоторую неловкость, отличавшие его от гордого и амбициозного нрава сеньора Гайя, он выказывал тот же дух непокорности и бесстрашия. Пейре де Мазероль, зная, что не найдет более верного товарища, часто просил его сопровождать и защищать свою молодую жену.

И Айменгарт постепенно привязалась к пасынку, который был почти одного с ней возраста, тем более, что его судьба очень ее тронула. Под конец лета Арнода, его юная и очень хрупкая подруга, вновь забеременевшая почти сразу же после первых родов, вновь стала матерью в очень тяжелых обстоятельствах. Роды проходили так тяжело, что ни Элис, пришедшая помочь своей невестке, ни даже Гайларда не смогли ее спасти. Когда Пейре Лауренк обнаружил мать своих детей умирающей, а ее рубаху и покрывало на ложе залитыми кровью, он взвыл от горя. И теперь его черные глаза, окруженные морщинками печали, каким-то страдальческим образом еще больше напоминали глаза его отца. После смерти Арноды Гайларда забрала третьего, маленького Пейре, как и новорожденного Берната, к себе, чтобы растить их со своей собственной дочерью. А теперь заболел Изарн.

Рансана послала одного из солдат своего мужа в Сайссак, чтобы разыскать самого известного из врачей из Добрых Христиан, Гийома Берната д’Айру. Айменгарт опасалась, что положение очень тяжелое, и ее отец умирает.

Уже второй раз она возвращалась в родную деревню со времен своего брака. Но в прошлом году, когда она отправилась туда навестить Раймонду де Кук, ее сердце было веселее, и дорога казалась легче.

Они миновали Мирпуа в полуденный час. Взгляд Айменгарт притягивали вершины Пиренеев, показавшиеся из-за горизонта. В тот день голубизна неба была еще более глубокой, чем в ее детских воспоминаниях, а контраст с чистой и невинной белизной первого снега еще более впечатляющим. Бесстрастные свидетели ее жизни, страданий, с которыми борются люди под их сенью, эти величественные и неизменные горы вырисовывались перед ней как обетование уверенности, которую она утратила…

Деревня Кейе, колыбель ее детства, вновь показала ей свой милый лик, словно нетронутый временем и переменами. Но и здесь это впечатление было не более, чем сладкая иллюзия. Для нее Кейе, прежде всего, ассоциировалась с отцом, его силой и волей. Смерть, угрожавшая Изарну, заставляла дрожать охряные скалы и землю под ногами Айменгарт.

Приблизившись к деревне, она направила лошадь по дороге, спускавшейся к Туйре. Там она услышала песню – другое воспоминание, возникшее внезапно и погрузившее ее в глубины памяти. Это было воспоминание декабрьского воскресенья, крови на одежде, боли, разрывающей внутренности, непреодолимого страха.

Прибыв в дом сеньора, Пома с Пейре Лауренком остались на первом этаже с Арнотом Доменеком, простолюдином каталонского происхождения. С недавних пор он жил в Кейе, и Айменгарт познакомилась с ним в прошлом году у Раймонды де Кук. Она одна поднялась в комнату родителей. Изарн лежал на кровати, закрыв глаза. Его кожа, всегда столь загорелая, теперь была бледной, словно кровь отлила от его лица. Его дыхание было медленным и затрудненным. Монах почтенного возраста был занят тем, что накладывал на обнаженную грудь Изарна компресс. У изножия кровати стоял Пейре Гийом де Рокевилль, один из близких Пейре де Мазероля, которого Айменгарт впервые встретила тогда же, когда и своего будущего мужа, в Фанжу. Столь же преданный верующий, как и сеньор Гайя, Пейре Гийом сопровождал престарелого врача из Монтань Нуар до Кейе. Рансана, в глазах которой читалась озабоченность, нежно гладила лоб Изарна. Такие чувства к мужу не светились в ее взгляде с тех пор, как Айменгарт была маленькой. Близость смерти словно уничтожила пропасть, разверзшуюся между супругами.

Почтительно поприветствовав Доброго Человека, Айменгарт приблизилась к ложу больного. Она ощущала потребность прикоснуться к отцу, чтобы убедиться, что в его теле все еще теплится жизнь, а в венах циркулирует кровь. Она взяла его за руку и крепко ее сжала. Тогда Изарн открыл глаза. Его голос был слабым, но он произносил слова ясно, безо всякого труда:

- Я рад, что ты пришла, дочь моя. Я думаю, что для меня пришло время покинуть эту телесную тюрьму. Почтенный Гийом Бернат, к моему великому счастью ты проделал всю эту дорогу ради меня, в то время, как множество Добрых Христиан под угрозами преследований ушли из этих краев. Теперь отпусти мне грехи, удели мне consolament, чтобы моя душа могла быть спасена.

- Нет, Изарн, я не считаю, что сейчас пробил твой час, - ответил монах. – Твое сердце кажется мне немного усталым. Иногда оно бьется слишком быстро, иногда – слишком медленно. Но твои страдания – это всего лишь лихорадка, которая начинает спадать. Я останусь здесь, пока ты не выздоровеешь, и чтобы быть уверенным, что если дело не пойдет на поправку, подле тебя будет также Добрый Человек, чтобы утешить тебя.

Несмотря на слова врача, Айменгарт все равно беспокоилась, потому что многие годы она наблюдала, как здоровье отца становится все более и более хрупким.

Но состояние Изарна, кажется, изменялось именно так, как предсказал Гийом Бернат. Через неделю постельного режима горячка полностью прошла. Сеньор Кейе поднялся, чтобы потрапезовать на первом этаже с Добрым Христианином, Рансаной, Айменгарт и Пейре Лауренком. Ловя озабоченные взгляды дочери и жены, он предпочитал не говорить об острых болях в сердце, которые были все еще часты, и о сильной тяжести в груди, которая бросалась на него, словно демон, желающий перекрыть ему дыхание.

Вечером, под покровом ночи, собрались и другие верующие, чтобы послушать проповедь Гийома Берната и совершить перед ним melhorament, особенно усердствовал в этом Арнот Доменек. Иногда Айменгарт нравилось это убежище у ее родителей, подобное бегству в беззаботную сладость детства. Однако ее настроение было испорчено тем, что долгие месяцы не было никаких новостей от мужа.

Через две недели после их прибытия Изарн, кажется, полностью выздоровел. Он сам стал побуждать Айменгарт вернуться в Гайя, чтобы ждать там Пейре.

В день их отбытия осень, наконец, проявила себя. Пиренеи были полностью скрыты тяжелыми серыми тучами, словно исчезнув из бытия. Мелкий дождь быстро утяжелил их одежду, а ветер развевал плащи. Они передвигались медленно. Юная Пома в первые минуты просила хозяйку вернуться с полдороги и подождать окончания непогоды у очага дома сеньоров Кейе. Но Айменгарт не слушала – она хотела любой ценой добраться до Гайя в тот же день. Их сопровождали Пейре Лауренк и Арнод Доменек, который надеялся поступить на службу к сеньору Гайя. Эти двое мужчин, издавна привыкшие к передвижению в невзгодах дорог, шли пешком перед Айменгарт и ее компаньонкой, и иногда, в особо непроходимых местах, вели лошадей женщин под уздцы.

Пока они ехали, дождь не утихал. Когда они после полудня прибыли в Гайя, плотный двойной плащ Айменгарт весь промок, так что она начала чувствовать влагу не только на рубахе, но и на коже. По лицам путешественников струилась вода, а Пома дрожала в седле. Уже после часа езды разговор между ними, и так не слишком оживленный, совсем умолк. Туман был таким густым, что дома возникли из него лишь в последний момент, а низкие облака создавали впечатление, что солнце уже село.

Все ускорили шаг, когда они проехали укрепления. Они быстро добрались до дома сеньора. У входа Айменгарт расслышала мужской голос, доносившийся изнутри. Значит, Пейре вернулся домой целым и невредимым? Она поспешила к дверям так быстро, как могла, чуть ли не волоча за собой смертельно уставшую компаньонку, в то время, как двое мужчин занялись лошадьми. Но знакомый голос принадлежал Арноту де Мазероллю, который не поехал за старшим братом в Нарбонну. Он сразу же бросился помогать обеим женщинам снять их полностью намокшие плащи. Он предложил им сесть, попросил служанку принести им по кубку вина, чтобы согреться, и спросил, как дела у Изарна.

- Моему отцу уже намного лучше, - ответила Айменгарт. Он страдал от горячки, но излечился благодаря трудам Гийома Берната д’Айру. Однако я все еще беспокоюсь за состояние его здоровья: оно кажется мне таким слабым, но я не могу объяснить, почему. Мы привели с собой еще Арнода Доменека, молодого каталонца из Кейе, который принадлежит к нашей вере – человека, который кажется верным и честным. Он хочет поступить к нам на службу. В любом случае, я обещала ему поддержку и хочу знать, где он может провести нынешнюю ночь.

- Конечно, лучше всего, если ты попросишь об этом Гайларду и Пейре Лауренков принять его у себя на несколько дней. Они не откажут нам в этой услуге.

В это время Арнот Доменек постучал в дверь, чтобы задать тот же вопрос.

- Иди за Пейре Лауренком, переночуешь у него. – объяснила дама Гайя.

- Пейре уже ушел.

- Тогда я отведу тебя туда, где живет одна из наших служанок, чтобы ты не потерялся в темноте, потому что уже спускается ночь, - предложил Арнот де Мазеролль.

Но Айменгарт не хотела отпускать его, пока он не скажет ей, дошли ли до Лаурагес какие-либо новости о ее муже.

- Мой брат уже с неделю, как вернулся. Я думал, что ты уже знаешь… Сразу же после того, как Пейре прибыл в Нарбонну, архиепископа изгнали из города. Но в разгар лета он вернулся и, кажется, сумел унять конфликт. Как бы там ни было, и я не знаю, стоит ли этому радоваться, жители бурга и их консулы, наконец, покорились и поклялись хранить мир.

- Но тогда где он, где я могу его найти?

- Я уверен, что он скоро придет. Он ушел около двух часов назад и, как мне кажется, не собирался покидать Гайя. Не переживай, потому что если бы он собрался уехать на несколько дней, он бы меня обязательно предупредил.

С этими словами Арнот де Мазеролль накрылся плащом, готовый сопровождать молодого человека, который все ждал у входа.

- Нет, оставайся здесь! Я сама отведу его к Лауренкам!

И не давая своему деверю возможности ответить, она набросила мокрый плащ на плечи и исчезла во тьме.

Она вошла в дом Гайларды без стука, а перед этим сказала Арноду Доменеку ждать у входа, пока она сообщит обитателям дома о его прибытии. Сутул был пуст, но огонь еще не погас. Пейре Лауренка в доме явно не было.

Не раздумывая, Айменгарт молча поднялась по деревянной лестнице, совсем как в тот роковой день, два года назад.

Несколько минут ее глаза привыкали к темноте комнаты. Маленькая Форесса глубоко спала в колыбели. Гайларда лежала на спине на большом ложе. Ни покрывала, ни одежды не скрывали ее наготы. Ее кожа цвета слоновой кости словно освещала комнату, сияя под тонким слоем пота. Комната была наполнена телесными флюидами. Айменгарт чувствовала запах телесной страсти… Запах Пейре.

Айменгарт шла на цыпочках. Она приближалась к ложу Гайларды, пока не оказалась рядом с ней. У ткачихи было тело физически работающей женщины. Ее мускулистые руки, несмотря на осень, были еще слегка бронзовыми. Их цвет контрастировал с белизной ее живота, грудей и бедер. Волосы цвета воронова крыла, гладкие и сияющие, до половины скрывали ее тело. Ее лицо было умиротворенным и абсолютно расслабленным. Черты этого лица, тоже слегка бронзового, несли признаки возраста – особенно морщинки вокруг глаз и на лбу. Но ее тело, несмотря на растяжки, выдававшие многочисленные роды, было похоже на тело молодой женщины, крепкое и гладкое. Казалось, что время даже не тронуло ее грудь, еще более округлой формы, чем у Айменгарт.

Минуты тянулись медленно. Айменгарт не могла оторвать глаз от этой обнаженной женщины, которая казалась ей такой красивой, почти совершенством. Она наклонилась над Гайлардой, потом очень легким жестом провела рукой по ее груди, чтобы убрать волосы, скрывавшие ее тело. Контакт с кожей, еще влажной от любви, был еле ощутим. Однако молодая женщина была потрясена до глубины души. Охваченная этими необъяснимыми и непонятными чувствами, желанием вновь ощутить кончиками пальцев нежность этой женской кожи, она заставила себя оторвать взгляд от Гайларды.

К счастью, ткачиха, погруженная в сон, не слышала ни как Айменгарт вошла, ни тем более, вышла из комнаты, спустилась по лестнице и закрыла за собой дверь.

Снаружи Арнод Доменек нетерпеливо ждал под дождем.

- Пейре Лауренк еще не вернулся, а его мать уже спит, - объяснила ему дама Гайя. – Тебе придется еще потерпеть, но уже спускается ночь и он, без сомнения, скоро придет.

Айменгарт вернулась в дом. Она шла медленно. Ночные тени, в конце концов, поглотили свет этого печального осеннего дня. Но Айменгарт больше не чувствовала ни ветра, ни дождя, ни даже веса своего плаща, отяжелевшего от сырости. Ею овладела какая-то странная легкость.

В доме сеньора было тихо. Складывалось впечатление, что все спали. Уверенная в том, что Пейре тоже вернулся, Айменгарт поспешила сбросить плащ. Она положила его сушиться возле огня, так же, как и обувь. Поднимаясь по лестнице, она распустила свои волосы и начала развязывать шнуровку блио.

Пейре уже спал. Он проснулся, когда она вошла в комнату, но только повернулся на ложе. Айменгарт даже не тратила времени на то, чтобы полностью снять блио. Просто сбросив юбки, она бросилась на кровать. Она легла рядом с мужем, ее губы встретились с его устами. Их тела прижались друг к другу с дрожью и заговорили тайным языком, которому не нужны слова. Когда они соединились, внезапные слезы хлынули из глаз Айменгарт, они лились рекой, а рыдания сотрясали все ее тело. И в этом потоке слез все барьеры пали, а стены разрушились. Несомая какой-то почти болезненной силой их объятий, она отдалась огню, который ее пожирал… И открыла для себя неизвестные земли, далекие края с чудесными красками, словно тысячи солнц засияли посреди этой осенней ночи.