![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
credentes
ПРИЗНАНИЯ ОБРАЩЕННЫХ СОВЕРШЕННЫХ
Дипломант Луврской Школы EHESS, доктор исторических наук, специалист по средневековому менталитету и иконографии.
Каковы бы ни были причины и мотивы, но некоторые «совершенные» оставляли катарскую веру и принимали веру Римской Церкви. Их признания использовались Инквизицией, чтобы запутывать «свидетелей», на которых донесли.
Инквизиция была результатом поражения и следствием завоевания. Поражение состояло в невозможности добровольно обратить весь народ. Завоевание завершилось договором в Париже-Мо (1229 г.). Договор содержал положения, налагающие на графа Тулузского обязательства оплачивать расходы по преследованию непокорных. Установленный в Тулузе шесть лет спустя, этот чрезвычайный трибунал стал преследовать религиозные заблуждения как возбуждающие беспорядок в обществе. Он возник как трибунал покаяния, то есть, должен был являться своего рода исповедальней. Но он осуждал ересь не как грех, а как уголовное преступление: согласно Бернарду Ги, для того, чтобы искоренить ересь, следует уничтожить еретика. Члены этого трибунала, будучи одновременно судьями, теологами и юристами, таким образом пытались силой привести к правой вере тех отступников, которых они обнаруживали.
Признания
Признания обращенных «совершенных» сохранились в специальном реестре, служившим лаксмусовой бумажкой для проверки искренности свидетелей, подозреваемых в ереси, а также для оказания давления. Ведь из страха всякий свидетельствующий в суде старался хитрить и лгать. Вынужденный доносить, он пытался молчать, скрывать наиболее серьезные эпизоды, делать вид, что забыл имена и места. Некоторые даже заключали между собой договор молчания, однако наиболее слабые, в конце концов, признавались. Инквизитор, желавший раскаяния виновного, пытался уличить его во лжи и лицемерии. Признания обращенных служили также материалом для дополнения показаний «свидетелей», на которых донесли.
Листы этого реестра были открыты в 1852 году в архивах департамента Тулуза (рук. 124). Они содержат показания пяти «совершенных»: Стефани де Шатоверден, к которой мы еще вернемся; Сорин Ригод, жившей возле Фанжу; обитателя Тарна Сикарда Люнеля, у которого была исключительная память; Гийома Фурни, иммигрировавшего в Кремону (Ломбардия), но позже вернувшегося в Лангедок; и, наконец, Гийома Карьера. В этих показаниях, к сожалению, весьма неполных, обращенные дают собственное видение своей истории, своего решения, принудительного или сделанного в результате долгих разиышлений. После обращения последовало радикальное изменение их жизни, которое должно было свидетельствовать об искренности их признания и о том, что их показаниям можно верить. Эти показания в целом представляют точку зрения побежденных, и частью ремесла историка является изучение и уточнение этой точки зрения с помощью критического подхода и определенной методики. Ибо, если правда недостижима, то зачем терять время и читать тексты, где ее не может быть?
Кроме показаний Стефани де Шатоверден, мы предлагаем рассмотреть здесь показания Пьера де Гайяка и Пьера де Люзенака – двух верующих, юристов, которые помогли выследить и арестовать «ересиарха» Пьера Отье.
Показания обращенных совершенных катаров, отрывки из рукописи, разделенной в XVIII веке. - Архив департамента Верхняя Гаронна, рук. 124 f CXCVI.
Тулузский архивист Ж. Бельом обнаружил, что обложки книг со списками должников XVIII столетия были сделаны из листов, вырванных из реестра Инквизиции Тулузы, составленного в середине XIII века. Там содержались показания обращенных «совершенных». Эти листы были объединены под названием рук. 124 и частично изданы. f CXCVI до сих пор не издана: там находятся показания Стефани де Шатоверден, которая вела подпольную жизнь в Сабартес (высокогорная долина Арьежа).
Брак как доказательство обращения
В своих показаниях Стефани де Шатоверден, дочь благородной семьи вассала графа де Фуа, рассказывает о своей жизни в 1247-1248 годах. Когда она решила принять обеты, то оставила свой замок, расположенный в высокогорной долине Арьежа. Экюйе отвез ее на крупе своей лошади до самых Аксовских терм, где она встретилась с двумя совершенными, пришедшими из Каталонии. Они отвели ее в деревню неподалеку от Перль, где она стала проходить послушничество в доме друзей. Когда ее сочли достойной, то она получила утешение (была крещена по катарскому ритуалу), и вернулась к себе в замок. Оттуда она, всегда с компаньонкой, согласно правилам, ходила навещать и обучать дам из своего окружения: кузину даму Оду, вдову Понса Арнода де Шатоверден, и своих подруг – Эрменгарду де Ларкат, Эксклармонду де Бессат и Аву, жену сеньора Бернарда Санча де Рабат. Но когда в деревне появился чужак, Стефани испугались, и ее отвели в лес д’Айю, над деревней Праде. Там она встретила небольшую общину, и четыре месяца жила с другими женщинами в пастушеских хижинах. К сожалению, рассказ на этом прерывается: кончается страница и лист.
Таким образом, мы не знаем, ни как Стефани была поймана, ни подробностей ее обращения, но она намекает на свою дальнейшую судьбу в предыдущих показаниях. Перед тем, как отправиться в Акс, она встретилась, среди других беженцев, наводнивших эту долину, с диаконом (иерархом катарской Церкви) Лаурагэ Арнодом Прадье, который впоследствии, обращенный, как и она, сделался в Тулузе ее мужем. Учетный реестр инквизиторов Тулузы от 1256 года содержит упоминания о закупках, сделанных для жены и ребенка Арнода Прадье: таким образом, пара находилась на службе Инквизиции, которая их содержала. Когда эти двое получали consolament, они приняли обет целомудрия. Как доказательство своего возвращения в католическую веру, они должны были жениться и жить супружеской жизнью, а также быть частью персонала, обслуживающего трибунал. Потому что, кроме нотариусов, стражников, тюремщиков, вооруженных солдат, Инквизиция также нанимала раскаявшихся, ведь их знание подпольной среды делало ее действия очень эффективными. Без сомнения, их обучили – в соответствии с их социальным статусом – и они могли играть роль «подсадных уток», которых посылали к узникам, чтобы что-либо у них выведать. Сикард де Люнель, который, согласно сохранившимся фрагментам своих признаний, должен был встречаться в Альбижуа или в Монтань Нуар где-то с тысячей людей во время своей жизни странствующего беглеца, разбогател в обмен на свои услуги благодаря секвестру, налагаемому на имущество еретиков, которое распределялось среди помощников Инквизиции.
Брак. Иллюстрация к Декрету Грациана, около 1288-1289. – Муниципальная библиотека Тура, рук. 558 f. 276.
Приняв катарские обеты, Стефани де Шатоверден укрылась в маленькой катарской общине, жившей в таких орри. Эту общину содержали жители Праде.
В поисках «ересиарха»
Шестьдесят лет спустя, в 1308-1309 гг., инквизитор Каркассона Жоффре д’Абли, участвуя в преследовании Пьера Отье, которого он хотел арестовать, начал допрашивать его близких. Пьер от него ускользнул, но еще в 1304 году он арестовал его сына Жака, который бежал, а потом вновь был арестован. Досье, содержащее показания свидетелей, допрашиваемых во время этой травли, страдает большими лакунами. Особенно не хватает показаний Гайларды Бенет, жены Гийома Отье, от служанки которой мы знаем, что она предупредила своего мужа в его убежище в Монтайю. Но есть ещё семнадцать сохранившихся показаний, принадлежащих родственникам и друзьям Отье – их брату Раймонду, их племяннице Бланш де Роде, урожденной Изаура, и их племянникам Пьеру Тиньяку из Акса, зятю Раймонда, а также Жероду и Гийому де Роде, сыновьям их сестры. Все они давали приют Пьеру и помогали ему, но он, почувствовав себя окружённым, бежал в Тулузен, к своему зятю, где его и арестовали. Расследования Инквизиции выявили систему защиты беглецов: они искали убежища у своих многочисленных родственников, тем более, что их семейный клан, благодаря брачным союзам, был очень разветвленным.
Два из этих показаний – весьма интересные – принадлежат юристам. Один из них, Пьер де Гайак, муж дочери Бланш Изауры, рожденной от первого брака, а другой – Пьер де Люзенак – сын знатной семьи, близкой к де Роде. Наступило время, когда они сочли, что арест Отье неизбежен. Тогда они решили поменять лагерь. И тот, и другой написали свои показания собственноручно, используя стиль нотариусов трибунала, но от первого лица: «Я, Пьер де Гайак, нотариус из Тараскона […], признаю и исповедуюсь в том, что был и являюсь виновным в преступлении…»; «[…] прося справедливости, а не осуждения, я, Пьер де Люзенак, утверждаю, что в возрасте приблизительно четырнадцати лет, в Аксе, в доме Пьера Отье…» Но похожи только их действия, поскольку характеры этих людей очень разные. Пьер де Гайак – расчетливый циник, а Пьер де Люзенак – бедный и трусливый молодой клерк.
Замок Шатоверден: средневековая часть находится под строениями XVIII-XIX веков. Замок сделался собственностью кузнечных дел мастера. Фотография конца XIX столетия.
«Когда настала темная и безлунная ночь, я попросил моего старшего брата сопровождать меня, и мы вместе дошли до моста Шатоверден; и там, в начале моста на Олё, мы встретили Пьера Отье и Жака, его сына, а также двух людей, которые их сопровождали и которые шли с нами до того места, куда они собирались попасть […] Мы отвели их в Люзенак, к На Пальяресе». – выдержка из показаний Пьера де Люзенака.
Данные взяты из показаний катарских верующих графства Фуа перед инквизитором Жоффре д`Абли
Обращение из корысти
«Я виновен в преступлении ереси»: все последующие показания Пьера де Гайака свидетельствуют о том, что использование этих двух слов – «преступление ереси» - было чисто юридической формальностью. Оно не выражало никакого кризиса сознания. Пьер де Гайак не раскаивался: он решил подчиниться из корысти. Это показание является вторым по счёту. Когда он его написал – 23 октября 1308 года – то был узником в Муре, где 3 августа продиктовал первое показание перед инквизитором Жаком дю Фогу. Нотариус трибунала, переписавший второе показание, отмечает, что Пьере прочитал в его присутствии «означенную исповедь, написанную его собственной рукой, слово в слово», затем отрекся и примирился с Церковью. На следующий день, 24 октября, в присутствии того же нотариуса и тех же свидетелей, он перечитал его «слово в слово, на понятный манер, на народном языке». Таким образом, если обычно нотариус читал свидетелю, для того, чтобы тот подтвердил свои устные показания, которые он давал прежде так, как они слышались, на языке ок, то это показание, написанное самим Пьером, было впоследствии переведено на латынь, чтобы вставить его в реестр.
Правдивые и ложные свидетельства
Пьер выдал сорок два человека, которых нотариус переписал, распределив по семи деревням, а также назвал дома в Сабартес, где прятались Отье, и показал, как они переходили из одного дома в другой. Например, в Аксе он назвал дом Сибиллы Бэйль, которую затем сожгли. Он знал, что Отье иногда бывают в Кароль у Берто, в Миханес, в Доннезан, а также в Лавеланет, и указал на то, что хозяева этих убежищ должны знать и другие места укрытий вне Сабартес. В земле д’Айю по его доносу было вызвано пять человек, из которых «некий Белот» закончил свои дни в Муре.
Его показания содержат обычные юридические формулы, только употребляемые от первого лица, и оставляющие возможность для дополнительной информации.
Ценный свидетель…
Пьер де Гайак заканчивает свои показания, написанные им лично 23 октября 1308 года, в которых доносит как минимум на 42 человека, следующими словами:
«[…] И я, как в целом, так и в частностях, добровольно и в полном осознании дела [уверяю], что я исповедовался без всяких посулов, давления, не под страхом насилия или пыток, будучи целиком и полностью отстранён от каких-либо просьб, денег, любви или ненависти […], подтверждаю, что могу дать более полные показания о себе и других, и добавить их, в случае, если я лучше вспомню и не буду подвержен каре за лжесвидетельство, а также если я буду уверен, что господин инквизитор уделит мне свое благоволение».
Фактически, он дважды представал перед судом (24 октября 1308 года, и в пятницу, 18 апреля 1309 года). Уже первый эпизод продемонстрировал его цинизм: он донес на своего собрата, нотариуса из Тараскона, которого он из мести засадил в тюрьму. Гийом Трон был вызван в суд, но по недостатку доказательств отпущен. Тогда Пьер де Гайак решил эти доказательства сфабриковать.
Однажды вечером, в разгар тарасконской ярмарки, когда он был уверен, что его не смогут услышать нежелательные лица, он встретился со своим шурином, Пьером Ломбардом, а также другим нотариусом, Гийомом Готье. Последний увидел в этой оказии возможность избавиться от конкурента. На встрече присутствовали два брата Пейре, Раймонд и Пьер – простые люди, как считал Гайак, от него зависящие. За исключением Пьера, который, к удивлению де Гайака, отказался участвовать в лжесвидетельстве, все они договорились выдвинуть ложное обвинение, с которым они отправились в Каркассон. Там они заявили, что Гийом Трон, уже отбыв наказание, пошел в Квие, к Гийому Айеру, и там встречался с Гийомом Отье. Ложь сработала, и Пейре де Гайак сам с триумфом отнес Гийому Трону вызов в трибунал. Это было во вторник, ярмарочный день в Тарасконе, когда улицы были полны зевак. Шестнадцать лет спустя, будучи в тюрьме, Раймонд Пейре в подробностях рассказывает обо всей этой махинации. Между тем, Гийом Айер не подтвердил этого факта, а Гийом Трон с большим трудом избежал тяжелого наказания.
Циничный доносчик
Второй эпизод, произошедший 27 сентября, тоже многое говорит о характере Пьера де Гайака. В своем первом, от 3 августа, показании, он очень туманно намекает, что верующие (он не помнит, какие именно) назвали ему имена семи тарасконцев, которые были «еретикованы» на смертном одре. Не особенно вдаваясь в подробности, он указывает в этом списке имя своей матери. Четыре месяца спустя к нему возвращается память, и он описывает церемонию еретикации своей умирающей матери.
Еретикация матери Пьера де Гайака
После того, как Пьер де Гайак подтвердил под присягой, что все его предыдущие заявления (в том числе и против Гийома Трона) правдивы, он сказал, что видел совершенного Гийома Отье в доме Гийома де Роде, и что он решил признаться, что там происходила предсмертная еретикация его матери Гайларды. Он рассказал, что Гийом Каррамат (который был мужем внебрачной дочери Пьера Отье) пришел предупредить его, чтобы он явился к ее смертному одру в дом де Роде, куда перенесли умирающую. Среди других участников он встретил свою тетю Эксклармонду. Она взяла дело в свои руки и подготовила всю еретикацию заранее. Перед тем, как вошел еретик Гийом Отье (который был ее деверем), и когда настал нужный момент, она попросила Пьера де Гайака: «Сделайте так, чтобы все эти люди вышли, и мы совершим то, о чем Вам известно». Он сделал это и, разумеется, остался вместе с этими людьми вне дома. Гийом Отье впоследствии сказал ему, что его мать достигла счастливого конца: эта формулировка означала для верующих, что умирающая получила утешение. Пьер де Гайак добавил еще, что тогда он в это верил, но теперь он больше не верит. «Спрошенный, почему он по просьбе Эксклармонды вывел этих людей и не воспротивился еретикации, от ответил, что его тетя с самого начала просила его ничем не мешать церемонии».
Вспоминая о смерти своей матери, Пьер де Гайак был очень осторожен, потому что инквизитор уже знал от Жерода и Гийома де Роде о том, что Гайларда была «еретикована» у них дома два года назад, в 1306 году. Жерод даже уточнил, что еретика к ее ложу привел ее сын Пьер, а вот в этом последний избегал признаваться. Более того, совершенно ясно, что он не вышел с остальными, но участвовал в consolament. Инквизитор поставил ему вопрос-ловушку, который вынудил его, в конце концов, признаться в соучастии.
Этот рассказ, поздний и неполный, не смог обмануть трибунал. Скептицизм в отношении к его словам виден в выражении «ut dixit» (как он говорит), которое постоянно встречается в тексте, а также запись на полях: «о еретикации его матери». Заметки на полях при необходимости позволяли быстро вернуться к тому или иному отрывку, и подобная запись с возможностью быстрого поиска говорит о том, что лицемерие свидетеля было раскрыто. И если свидетель начинал манипулировать трибуналом, то трибунал все это отмечал. Если он хотел, чтобы Инквизиция сослужила ему службу, то сам должен был послужить Инквизиции. Ибо всякий обращенный должен был участвовать в ее деятельности, как покажет нам следующий пример с Пьером де Люзенаком.
Пьер де Люзенак попадает в ловушку
Пьер де Гайак назвал в списке деревень и верующих, помогавших еретикам, сеньоральную семью де Люзенак. Их младший сын, Пьер, ни о чём не подозревая, подался в Каркассон, где его знали.. Интересно, встречались ли они на улицах с Пьером де Гайаком, который тоже теперь жил в Каркассоне в пределах досягаемости трибунала? Как бы то ни было, Жоффре д’Абли, зная о его присутствии в городе, послал двух юристов трибунала, Арнода Ассали и Жерарда Мобера, вызвать его «ясным и недвусмысленным образом», чтобы он дал показания перед ним в тот же день, 27 ноября 1308 года. Они явились за ним и привели его в Дом Инквизиции, но по причине позднего часа инквизитор перенес слушания на следующий день. А 28 числа, с утра, молодой клерк прежде всего представился трибуналу, принес присягу, а затем зачитал бумагу, написанную собственной рукой, которую нотариус скопировал.
Верующие внимательно слушают проповедь Добрых людей. Реконструкция музея Урепель, Минерв.
Когда наступали каникулы, Пьер де Люзенак оставлял Тулузу, где он учился, и отправлялся в Люзенак или другие деревни Арьежа, где встречался с верующими и совершенными, собиравшимися в одном и том же доме.
Встречи с совершенными
Люзенак сказал, что встречался с Пьером Отье в доме последнего, в Аксе, перед отправлением того в Ломбардию. Ему тогда было четырнадцать лет. Нотариус спросил у него тогда, знает ли он, что такое добро и зло, и сказал, что может объяснить ему это. Но он не вернулся в Акс. Через четыре года, когда Пьер де Люзенак был студентом в Тулузе, он прогуливался со своим товарищем Гийомом Пелисье из Шатоверден по садам Матабю, и там встретил Пьера Отье, тоже в обществе товарища. На следующий день этот товарищ по имени Пьер Санс, родом из Лагарда, пришел к нему в дом, где он жил, возле колодца. Он назвался и сообщил ему, что Пьер и Гийом Отье живут теперь в Тулузе, а также дал ему трех каплунов. В течение зимы и весны они сделали ему множество других маленьких подарков, в обмен на которые он помогал им представлять дела в королевском суде. Но он никогда не давал им возможности обсуждать с ним вопросы веры.
Замок и укрепления Тараскона (сегодня разрушенные), в тот состоянии, в каком они были в XIX веке, а также castella, которая тогда еще строилась.
Через четыре месяца после показаний, данных в октябре 1308 года, к Пьеру де Гайаку вернулась память, и он донес на семерых жителей Тараскона, «еретикованных» перед смертью.
В качестве члена семьи, помогающей еретикам, Пьер де Люзенак был приведен 27 ноября 1308 года в дом Инквизиции Каркассона, где дал показания перед инквизитором Жоффре д’Абли.
Летом Пьер возвратился в Люзенак. Он вернулся в Тулузу лишь осенью того же года, и жил на Базакле до святого Иоанна летнего, пока его товарищи не уехали к себе домой. Оставшись один, он оставил свою съемную квартиру и стал снимать жилье у Раймонда Сартора из Сорезе. Через какое-то время он, вернувшись, встретил во дворе Пьера Отье, который обнял его и спросил о новостях из родных мест. Молодой клерк остерегся уточнить, что эта встреча была не случайной, поскольку Раймонд Сартор был зятем Пьера Отье (интересно, как и при каких обстоятельствах он снял эту квартиру?). Пьер де Люзенак пытался приуменьшить свои отношения с этой группой, но безуспешно, поскольку ему все равно пришлось их всех назвать. Приглашенный тем же вечером Пьером Отье на ужин, он уточняет, что ел хорошую лососину и форель в компании Пьера Санса, Раймонда Сартора и его жены (это была Гайларда, дочь Пьера Отье, но он этого не говорит), двух тулузцев и двух жителей Лиму, между прочим, хорошо известных верующих - Мартина Франсе и Гийома Пейре. В пору сбора нового урожая Пьер де Люзенак поехал в Лиму к Мартину Франсе, где встретил троих Отье – Пьера, Гийома и Жака – а также Праде Тавернье и Амиеля из Перль.
Как он рассказывает, этот визит имел определенную цель: ему нужно было девять ливров для того, чтобы расплатиться с долгами. Чтобы получить эти деньги, он вынужден был терпеть их шуточки – горький тон этой фразы показывает, что бедный студент запомнил обиду. В отместку он, несмотря на обещание вернуть эти деньги, так и не вернул их. Он заканчивает свой рассказ исповеданием католической веры и уверениями в том, что если в его словах найдутся противоречия, то все это – от глупости. Однако инквизитор ему не поверил. Он расставил ему ловушку. Пятнадцать дней спустя Пьер де Люзенак вынужден был вернуться к своим показаниям, чтобы дополнить их. Кроме того, он должен был немедленно отречься «от всякой ереси, поддержки, защиты, предоставлении крова и стола этой секте, от жизни и веры еретиков, и всякого участия в ереси».
Торжественное обещание доносить.
Пьер де Люзенак не сказал всей правды в своих показаниях. Поэтому инквизитор Жоффре д’Абли потребовал у него дополнить показание следующей присягой, которую нотариус записал в реестре: «Он обязывается преследовать самостоятельно или с помощью иных лиц еретиков, их верующих, соучастников, защитников, предоставляющих им кров, и их друзей; он обязывается их разыскивать, ловить и передавать во власть инквизиторов, а также обязывается сам, или с помощью других сопровождать их при аресте по своим возможностям. Он поклялся, кроме того, выполнять приказы Церкви и инквизиторов… и передать свое имущество в распоряжение инквизиторов».
Пьер де Люзенак признается
Через пятнадцать дней Пьер де Люзенак не явился в трибунал, но прислал свои извинения через капеллана Камюс. Ему позволили задержаться, и 19 января он вновь зачитал бумагу, написанную собственной рукой. Он признал, что еще раз встречался с Пьером Отье и Жеродом де Роде в Квие, в доме под замковой скалой, принадлежащем Пьеру Альеру. Пьер де Люзенак, как всегда, нуждался в деньгах и попытался их выпросить. Пьер Отье пообещал ему поговорить со своими товарищами, и пригласил его в Ларнат. Люзенак явился туда, и сделал, и там ему показали очень красивую книгу, украшенную лазурью и киноварью, содержащую Евангелия и Послания Павла, написанную болонским письмом, но на романском языке. Жак Отье громко прочитал присутствующим длинный пассаж на романском языке, но это не понравилось де Люзенаку, так как он предпочитал латынь. То, что сам Пьер де Люзенак написал свои показания на народном языке, означало, что он хотел, чтобы его поняли все, а нотариус поверил ему, будто дискуссия между учеными людьми касалась только денежных вопросов.
Образ закрытого мира, прекрасно соответствующий тому, как могли выглядеть деревни, когда там распространялась катарская вера.
Отье предложили студенту купить для них в Тулузе Библию за разумную цену. Но ливры, которые его интересовали, были не из пергамента, а из металла[1]. Главной его заботой было достать десять ливров, чтобы выкупить свои книги, заложенные у ростовщика. Поэтому он продолжал ездить к Отье в Тараскон и Лиму. Прибыв на ярмарку в Тараскон, он жил и столовался у Пьера де Гайака, который потом на него донес. Темной ночью он бросил камень на крышу дома Арнота Пикье, который, услышав тайный сигнал, открыл ему. Он увиделся с Пьером Отье, который дал ему шелковый чепец и уверил, что расплатится с ним в Лиму. В показаниях не хватает листа, но следующий лист продолжается рассказом от первого лица. Люзенаку подарили красивый пармский нож, а затем он поднялся на второй этаж, и там встретил своего брата Гийома Бернара, разговаривающего с Бланш де Роде. Становится понятно, что все они встретились у нее в доме, где она принимала своего дядю, который дал нож Пьеру де Люзенаку.
Позже, в тот же год, Пьер отправился в Акс, и там обедал у Раймонда Отье, где встретил его братьев и племянника, которые попросили у него помощи. Дело было в том, что им нужно было переночевать в Лордате одну ночь, по дороге в Тараскон. В сентябре он оказал им эту услугу. В сумерках, Пьер де Люзенак вооружился мечом, и пошел встречать их на мост Перль возле Акса. Раймонд Отье сопровождал Пьера Отье и его сына Жака, который должен был «сделаться еретиком». У моста он передал их Пьеру де Люзенаку и ушел. Тот сопровождал их до города Люзенака, где их ждала На Пальяресса. Пьер не сказал, что она была amasia (то есть любовницей) его отца. Они переночевали у нее, и на следующий день Люзенак отвел их до моста Альбис, где, чтобы укрыться от дождя, они спрятались на заброшенной мельнице. И там Пьер де Люзенак должен был впервые совершить перед ними melhorament. Он должен был трижды сделать земной поклон, произнося: «bo crestia, la benediccio de Dieu e de vos» («Добрый Христианин, прошу благословения Божьего и вашего»), на что они каждый раз отвечали: «Примите благословение Божье и наше, и пусть Бог приведет Вас к счастливому концу». Всякий верующий должен был соблюдать этот ритуал, и, совершая его, он подтверждал перед Добрыми Людьми, что остается верующим. Однако Инквизиция квалифицировала melhorament как «поклонение еретикам». Пьер де Люзенак использовал игру слов, поскольку вместо термина, обозначающего melhorament, он применил слово affolamentum – унижение, падение. Таким образом, он изменил смысл, обвиняя себя самого, и в то же время применяя словарь трибунала, который, как он знал, имел противоположный смысл.
И еще один раз молодой человек сопровождал обоих Отье: они встретились на мосту Олёс, и он снова отвел их к На Пальярессе. Потом он начинает фразу, что его брат пошел учиться в Тулузу, а он, из-за нехватки денег, временно вынужден был зарабатывать на учёбу брата. «Тогда я, поскольку уже имел опыт адвоката при дворе графа де Фуа, каждый день…» Это конец страницы и конец всей рукописи. Остальное пропало, и мы остаемся очень разочарованными.
Пьер де Люзенак в обществе Жерода де Роде пришел в Квие, чтобы увидеться с Пьером Отье в доме под замковой скалой, принадлежащем Пьеру Альеру.
Показания Пьера де Люзенака демонстрируют, что Пьер Отье заботился о том, чтобы иметь Священное Писание на понятном языке, и читать его верующим.
Пьер де Люзенак признал, что его семья долгое время была близка с семьей Пьера Отье, признал всё, что он для них делал, свое соучастие, указал убежища и раскрыл места пребывания беглецов. Также его использовали, чтобы помочь в их поимке, и в глазах жителей Сабартес он был предателем. Он знал еретиков, он знал дороги, он мог указать на них в толпе. Именно его взяли во время облавы в Монтайю, которая закончилась арестом жителей. Но еретиков не оказалось там: искомые «птички» улетели. Но наиболее скомпрометированных жителей Монтайю, на которых указали как на соучастников, сначала держали в замке, а затем увели в тюрьму Каркассона, где они рассказывали об этом другим, пылая ненавистью к Пьеру де Люзенаку.
Башмаки горца, без сомнения, очень похожие на те, что носили в Средние века
Приоткрытие тайны
Все показания содержат какую-то часть, словно находящуюся в тени. Так, Пьер де Гайак не упоминает перед Жоффре д’Абли об Арноте Тиссейре, нотариусе из Лордата, зяте Пьера Отье. Но в 1320 году, вызванный как свидетель, он приходит на процесс Арнота Тиссейра в Памье. Тогда он говорит, что обучался у него шесть месяцев в 1307 году, и между разными материалами открыл у него еретическую книгу. Разумеется, Арнот Тиссейр давал показания в Аксе перед Жоффре д’Абли, но поскольку инквизитор не знал о нем ничего другого, кроме как что у него есть компрометирующий родственник, то нотариус отделался легким испугом. В 1320 г. анонимный доносчик указал на него епископу, а расследование последнего подтвердило обвинение. Так что вся эта семья была уничтожена.
Ничтожное, но эффективное средство защиты – молчание – скрывает от нас все страдания и несчастья. Те, кому удалось избежать ареста, молчали, а обвиняемые лгали. Но страх ожесточал сердца и толкал к признаниям. Однако, если поступки людей нам видны, то их чувства остаются скрытыми. Что означает эта игра слов Пьера де Люзенака? Конечно, благодаря своей исповеди он избежал конфискации семейного имущества, но он продал самого себя. Что он чувствовал, когда вел вооруженных людей в Монтайю, чтобы арестовать еретиков, обреченных на костер? Если инквизиторы использовали обращенных, то не только для удобства, но также и для того, чтобы подтвердить их искренность. Инквизитор – это священник, он домогается признаний, он расставляет ловушки, чтобы доказать свидетелю, что его колебания являются признаком двойственности и лживого обращения; когда он удовлетворен, то отмечает это и дает свидетелю отпущение при определенных условиях. Мористы XVIII столетия увидели в этом проблему, и задались вопросом: какую ценность может иметь обращение под давлением? Но это было преодолено только свободой совести, о которой мы не можем говорить здесь, чтобы не впасть в анахронизм.
Современный историк, желающий понять и представить проблему подполья и специфику подпольщика, беженца, преследуемого, пишет, пытаясь не доверять туманным ловушкам, а искать следы.
Кроме проблемы метода, существует еще и вопрос восприятия. Анализ и внутренняя критика дополняют друг друга путем конфронтации, изучения источников различного происхождения. Ведь документы с жалобами на секвестр или связанные с вовлечением в ересь, к примеру, дают совершенно различное видение. Иногда археология заполняет лакуны: раскопки в Кабарет показали, что castrum был покинут в спешке, без сомнения, в 1240 г., то есть после поражения Тренкавеля, который, устав от изгнания, явился отвоевать свое виконтство Каркассон. Дома, покинутые его сторонниками, систематически разрушались. Под проваленными крышами с разломанной черепицей находят предметы повседневной жизни.
Но кроме этих скромных свидетельств, существуют ещё следы на бумаге. Буквы под пером нотариуса реконструируют жизнь, поскольку дают нам имена и приоткрывают драмы. Каждый задокументированный индивидуальный случай вписывается в общую картину, и так во время этого процесс вырисовывается образ – может быть, с расплывчатыми, но различимыми чертами. Благодаря терпеливой, тщательной, беспристрастной, скромной работе, можно очистить этот своеобразный палимпсест от дискурса власти. И тогда будет восстановлено видение побежденных.
Поднимитесь однажды в Арьежские горы, по дороге, ведущей к водопаду, которую протоптали преследуемые еретики.
Дорога в Арьежских горах, по которой могли идти катары, бежавшие в Испанию.
[1] Игра слов: livre – по-французски «книга».
![[community profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/community.png){kind=small}