Зеркало Айменгардт. Гвендолен Ханке. Глава 4

 

4

Октябрь 1229 года

 

Епископ Разес, Раймонд Агюйе, склонился над больной, медленно заговорил с ней, громким голосом, чтобы она смогла услышать его, несмотря на свою горячку.

- Бруна, хочешь ли ты получить духовное крещение, каковым даруется Дух Святой в Церкви Божьей, вместе со святой молитвой, через возложение рук Добрых Людей?

- Да, я желаю этого, - слабым, но решительным голосом ответила больная.

- Если ты хочешь получить духовное крещение, то ты должна соблюдать все заповеди Христа и Нового Завета. Следует, чтобы ты знала, что Он заповедал, чтобы человек не совершал ни прелюбодеяния, ни убийства, чтобы не лгал и не приносил клятв, чтобы он не делал другим того, чего он не хочет, чтобы делали ему, и чтобы человек простил тех, кто делал ему зло и чтобы он любил врагов, и чтобы он молился за своих клеветников и обидчиков и благословлял их, и чтобы он не судил и не осуждал, и исполнял множество других заповедей, которые даны Господом Его Церкви. Если ты будешь соблюдать заповеди Божьи до конца, то мы имеем надежду, что душа твоя вступит в вечную жизнь. Итак, согласна ли ты соблюдать эти заповеди и обещаешь ли ты больше не проклинать, не лгать, не следовать своим телесным желаниям, не есть больше ни мяса, ни яиц, ни сыра, и никакой жирной пищи, кроме постного масла и рыбы, и не оставлять Церкви из страха огня, воды и какой-либо иной смерти?

Айменгарт должна была напрячь слух, чтобы услышать ответ Бруны, произнесенный шепотом:

- Я согласна, молитесь Богу за меня, чтобы Он дал мне такую силу.

Сын больной, Изарн де Монсервер, находившийся подле нее, тут же приблизился, чтобы помочь матери, которая с трудом поднялась со своего ложа, опуститься на колени, чтобы над ней смогли совершить consolament:

- Простите меня за все грехи, которые я могла совершить в словах, мыслях и делах. Я прошу прощения у Бога, у Церкви и у всех вас.

И епископ, как и трое других присутствующих Добрых Христиан, ответил:

- От имени Бога, и нас, и Церкви, пусть грехи ваши будут прощены, и мы будем молиться Богу, чтобы Он простил Вас.

Раймонд Агюйе взял книгу Евангелий, положил ее на голову Бруны, а трое других монахов протянули над книгой правые руки. Вместе они трижды повторили свои молитвы, которые Айменгарт прекрасно знала еще со времен своего детства.

- Благословите нас, помилуйте нас. Аминь. Поклонимся Отцу, и Сыну, и Святому Духу.

И, вновь обращаясь к Бруне, которая изо всех сил старалась не упасть, епископ продолжал:

- Отче Святый, прими свою служанку в праведности Твоей, и ниспошли на нее благодать и Духа Святого.

И после нескольких повторений предыдущих молитв и святой молитвы – которые, вероятно, казались больной нескончаемыми из-за ее состояния – Добрые Христиане стали читать первые стихи Евангелия от святого Иоанна, за которыми вновь последовали молитвы.

Поцелуй мира, которым обменялись все верующие и Добрые Люди, завершал обряд consolament предполагаемой умирающей. Этот обряд, как и католическое помазание, должен был спасти ее душу и не требовал прохождения послушничества, в отличие от consolament вступления в религиозную жизнь.

Уже не впервые Айменгарт участвовала в этом обряде. И каждый раз, когда кто-нибудь из ее многочисленной благородной семьи умирал, все родственники встречались и помогали им до самого конца. На этот раз обряд совершался в Лиму, в доме Изарна де Фанжу. Умирающая была бедной, но благородной дамой, а ее дочь Сесилия была супругой Арнота Рожьера, из огромной семьи де Мирпуа, к которой также принадлежал и отец Айменгарт.

Но все эти многочисленные дамы и рыцари, присутствующие здесь, не занимали мыслей Айменгарт. Она жила в их доме в Лиму со своей матерью Рансаной уже несколько недель. Они ожидали Изарна, который находился в Монсегюре почти год. Он прибыл прямо к началу обряда, а его жена и дочь должны были уехать в Кейе на следующий день. Из-за этого Айменгарт не имела возможности поговорить с ним, и с нетерпением ждала новостей, которые он должен был привезти.

Вот уже несколько месяцев озабоченное выражение не сходило с лица барышни из Кейе. Три года назад начался королевский крестовый поход, который, казалось, знаменовал полное подчинение Лангедока. Несмотря на раннюю смерть короля Людовика VII, через несколько месяцев после начала этой новой войны, королевская армия продолжала грабить край, пока этой зимой граф Тулузский волей-неволей не решил начать переговоры о мире. Весной он совершил покаяние на паперти собора Нотр-Дам в Париже, перед Бланш Кастильской и ее сыном Людовиком IX, и подписал мирный договор, обязавшись, кроме всего прочего, выдать замуж свою дочь за брата короля Франции Альфонса де Пуатье, и очистить свои земли от ереси.

Наконец, Изарн отошел от группы рыцарей, чтобы сжать дочь в объятиях – под недоверчивым взглядом Рансаны, остававшейся неподвижной в другом конце залы, полной народу.

- Пойдем поднимемся на солье, нам нужно поговорить с глазу на глаз, - пробормотал отец дочери срывающимся голосом.

В комнате, где Айменгарт спала со своей матерью, девушка села на ложе, опустив голову, чтобы не встретиться взглядом с отцом, и пряча заломленные руки под тонкими тканями одежды. Ее отец все никак не мог решиться заговорить. Потом внезапно слова слетели с его уст – быстрые, едва понятные, как если бы он заставлял себя их произносить:

- Ты выйдешь замуж весной!

- Нет, отец, нет…

Изарн едва слышал слова, которые бормотала его дочь, но он видел, как слезы катились по ее бледным щекам, а руки сжимали покрывало, на котором она сидела.

- Я не изменю своего решения, да и брачный контракт уже заключен. Поверь мне, даже если ты сейчас, в данное время, считаешь этот брак злом, - это лучший выход который можно себе представить.

- Но почему, отец, почему? Ты прекрасно знаешь, что я хочу стать облеченной и вести религиозную жизнь, как моя подруга Раймонда де Кук, и находиться подле нее.

- Эта жизнь, о которой ты мечтаешь – я тебе об этом уже говорил – более невозможна. Преследования не прекращаются, и даже наоборот, выживание нашей Церкви становится все более и более проблематичным. А для женщины монашеская жизнь в подполье стала почти невозможной. Большинство Добрых Женщин, чтобы обеспечить свою безопасность, больше не живут в общинных домах. Их принимают верующие, они прячутся в лесах, в хижинах, бегут из одного укрытия в другое. Только брак поможет тебе дать необходимое пристанище. Да и ничто не обязывает тебя оставлять твою веру, тем более, что ты выходишь замуж за верующего Церкви Божьей.

- И что это за мужчина, которого ты для меня выбрал? Я его знаю?

- Ты с ним встречалась в Фанжу – это Пейре де Мазероль.

Айменгарт почувствовала, как ее сердце сжалось и на несколько мгновений перестало биться. Затем она вновь овладела собой и обрела дар речи.

- Но почему именно этот человек? Отец, я его боюсь, и никогда не смогу жить вместе с ним!

- Когда ты проведешь несколько лет подле него, ты изменишь свое мнение. Я знаю Пейре и его семью уже многие годы. Они все – нашей веры, уже многие поколения. Прабабушка Пейре, Гильельма де Тоннейнс, уже приняла обеты в Фанжу, где процветала Церковь Божья задолго до того, как пришли крестоносцы. Его бабушка, Ода, супруга Изарна Берната де Фанжу, вигюйе Тренкавеля, овдовев, тоже облеклась в монашеское одеяние, получив утешение из рук Гвиберта де Кастра вместе с другими дамами и знаменитой Эксклармондой де Фуа. И наконец, его отец, Арнот де Мазероль, умерший, когда Пейре был еще ребенком, был верующим Добрых Людей, а его мать, Элис – женщина доброй воли и убеждений, как и твоя мать, одна из самых преданных нашей Церкви. У нее были только сыновья, один из которых, Понс, умер в молодом возрасте, и она будет заботиться о тебе, как о собственной дочери. Видишь, я выбирал тебе супруга очень тщательно.

После короткого молчания он добавил, как если бы говорил сам с собой:

- И кроме того, Гайя де Сельве, совладельцами которой являются Мазероли, это очень важное место…

Он прервался, полагая, что слишком много сказал, но от его дочери не ускользнуло ни одно слово… И она не упустила шанс, чтобы спросить у него об этом поподробнее. Но вместо того, чтобы вернуться к объяснениям, которые могли бы смутить и напугать его дочь, Изарн с тяжелым сердцем прервал их разговор.

- Я сказал тебе все, что ты должна знать. Пейре будет хорошим мужем, и ты выйдешь за него весной. Завтра, как и предполагалось, ты вернешься со своей матерью в Кейе, и вы начнете готовиться к твоему отъезду в Гайя, чтобы ты имела все необходимое, что принести к новому очагу. Не вижу смысла еще что-нибудь к этому добавлять.

Видя, как его дочь рыдает, страдает и мучается, такая юная и хрупкая, он не удержался от того, чтобы не заключить ее в объятия, но Айменгарт никак не отреагировала на это. Она не двигалась, словно он прижимал к себе мертвую птичку. Он только надеялся, что однажды она поймет, что все, что он делал, казалось ему лучшим выбором для нее, для их семьи, для выживания Церкви Божьей…

Покидая комнату, Изарн чувствовал сильную горечь. Острая боль пронзила его грудь. Вот уже второй раз он почувствовал такую боль… И он сказал себе, что и в самом деле настало время отдать свою дочь под защиту более молодого и сильного мужчины, чем он сам.

 

Рансана не была женщиной, в объятия которой хотелось броситься, чтобы искать утешения. Кроме того, остаток дня она провела в бдениях у ложа Бруны, весьма ослабленной горячкой, которая не покидала ее, несмотря на примочки из ромашки и холодные обертывания, которые дама Кейе делала больной множество раз.

Послеполуденные часы казались Айменгард очень длинными. Ночью сон все не шел к ней, а бесцельные бесконечные мысли продолжали мучить ее. Айменгард прекрасно знала, что браки всегда заключаются таким способом, путем соглашения между отцом невесты и будущим мужем. Изарн, по крайней мере, выбрал ей мужа хорошей веры, в то время как другие отцы выдавали дочерей замуж, исходя исключительно из соображений денег и власти…

Но она боялась брака, боялась мужчин, и в особенности боялась Пейре де Мазероля, о котором хранила только далекое воспоминание впечатлившей ее гордости и неудержимой физической силы. К тому же, она не забыла слова Себелии, рассказывавшей ей об этой ткачихе, владеющей даром исцеления – хозяйке сердца и тела сеньора де Гайя… А об этих рассказах она не могла поговорить даже со своим отцом.

            Но где-то в глубине ее души возникали и другие чувства, едва осознанные, и они смешивались с ее страхами и сомнениями. Интерес к новым впечатлениям и ощущениям, желание новых встреч и неизведанных путей. А Пейре? Она не желала выходить за него. Однако, ей хотелось бы еще раз с ним встретиться.

 

            На следующий день горячка Бруны утихла. Вопреки всем ожиданиям, она, казалось, стала выздоравливать. Будучи очень ослабленной, женщина все еще лежала в постели, но уже приняла решение не возвращаться в мир и не вести жизнь простой верующей, как делали другие предполагаемые умирающие, получившие утешение in extremis. Айменгарт перед тем, как уехать в Кейе со своей матерью, помогла даме помыться.

            Бруна выглядела безмятежной и отстраненной, словно очистившись после болезни. Она говорила кротким голосом, рассказывая Айменгарт о радостях созерцательной жизни, которая ее ожидает, далекой от проблем повседневности.

            И в самом деле, дама де Монсервер была свободной, чтобы сделаться монахиней. Ее муж умер, а дети стали взрослыми. К тому же, она была уже в возрасте, но силы все еще не покинули ее. Айменгарт слушала ее в пол-уха, утомленная мыслями о собственном браке, приходившими к ней вновь и вновь. И держа тонкую руку Бруны, она внезапно поняла, что только будучи вдовой, и при наличии некоторого богатства, она сможет, наконец, в определенной степени жить так, как захочет…

 

            Рансана и ее дочь прибыли в Кейе после полудня. Охряные скалы ее родной деревни были освещены теплым светом этого осеннего вечера, когда Айменгарт спускалась по дороге с холма. На каменном мосту она остановила коня на несколько минут, слушая умиротворяющий плеск вод Туйре. Река продолжала свое безостановочное движение, как если бы пыталась покинуть тишину этого места. Но, как она мечтала, будучи совсем маленькой, эти воды  унесут ее далеко отсюда, в места, которые она едва знает, к новой семье, которую она вообще не знает, и к мужу, которого она встречала разве что однажды.

            Рансана, подойдя к ней, почти неощутимо положила ей руку на плечо, чтобы поторопить.

            - А теперь пойдем в дом, Айменгарт. Твой отец этим утром поставил меня в известность о твоем браке, и я хочу тебе кое-что показать.

            Тон ее матери, как обычно, был мягким, но почти без всякого выражения. Айменгарт даже не знала, какие именно чувства вызвали у Рансаны эти новости.

            Они вместе зашли в дом сеньора, где, казалось, время остановилось с детской поры Айменгарт. Рансана завела дочь в комнату, которую делила с Изарном. Она открыла большой сундук и принялась вытаскивать ткани.

            - Я начала собирать приданое, которое ты принесешь к новому очагу. Все будет лежать в этом сундуке, который я поставлю в твоей комнате, и который ты будешь хранить. Вот покрывало из тонкого льна, вот скатерти и салфетки на стол. У тебя будет также ложе, потом колыбель, подсвечники, бокалы и деньги. Я сошью тебе новую рубаху и новое платье, меховой плащ с двойной подкладкой и перчатки на зиму. Кроме того, у тебя будут украшения и гребни, как и подобает даме.

            - Матушка, у нас еще будет время все это приготовить, - осмелилась сказать Айменгарт, не понимая, почему Рансана, обычно такая флегматичная и безынициативная, ведет себя таким образом. – Мне не так уж невтерпеж выходить замуж…- добавила она тихо.

            - Выбор мужа и дата брака – это дело твоего отца. Он нашел тебе хорошего супруга, поверь мне. Меня только беспокоит, что ты будешь далеко… Гайя да Сельве как минимум в четырех часах верховой езды от Кейе…

            Айменгарт, воодушевленная сомнениями своей матери, наконец задала вопрос, на который не хотел отвечать ее отец.

            - Почему мой отец сказал, что Гайя – важное место? И какое это имеет отношение к моему браку?

            - Ты ведь знаешь, что Кейе находится вдали от больших дорог, но в то же время, и не слишком далеко от дороги, ведущей из Монсегюра в Мирпуа, и оттуда на восток, в Каркассон, на север, в Лаурагес, и на запад, в Памье и Тулузу. Поэтому, при поддержке твоего отца, наша деревня стала важным центром, куда могут прийти передохнуть фаидиты и преследуемые Добрые Мужчины и Добрые Женщины. То же можно сказать о Гайя, которое одновременно стало одним из важных центров подполья между Лаурагес и Монсегюром. Если я правильно понимаю, определяясь с этим браком, твой отец среди других причин учитывал и возможность усиления связей между этими двумя перевалочными пунктами…

            Айменгарт молчала. Слова показались ей ненужными: какими бы ни были мотивы ее отца, ей нет смысла их оспаривать.

            Чтобы прервать это внезапное молчание, Рансана принялась рыться в сундуке, а потом вытянула оттуда небольшой предмет.

            - Настоящей причиной, по которой я хотела поговорить с тобой с глазу на глаз, является эта вещь. Мне неизвестна ее денежная ценность, но для меня она всегда была очень дорога. Моя мать дала мне ее на смертном одре и, кажется, моя бабушка некогда нашла ее в поле за день до своей свадьбы. Для меня она символизирует чувства, которые питала ко мне моя мать, а еще в более широком смысле – любовь, поэзию и песни, всё, что нам кажется прекрасным, всё, что нам дорого, и что следует защищать и бороться за него. Я даю ее тебе сегодня, и я хочу, чтобы ты всегда хранила ее при себе и однажды передала своей дочери, со всем тем смыслом, с которым я тебе сейчас ее передаю.

            С этими словами Рансана – дочь еще никогда не видела ее такой взволнованной – положила этот предмет в руку Айменгарт, сжала над ним свои пальцы и несколько секунд с силой подержала ее руку в своей.

            Открыв ладонь, Айменгарт со счастливым и почти детским изумлением обнаружила маленькое бронзовое ручное зеркальце, чуть длиннее, чем ее ладонь – предмет исключительной красоты и тонкой работы. Рукоятка была сделана в форме целующейся и обнимающейся пары, а зерцало выглядело как женский плащ, прикрывающий ее. На обратной стороне малюсенького, как медальон, зеркала та же пара лежала, целуясь, под покрывалами, столь же прекрасными, как и плащ. У их ног сидел мужчина, играющий на арфе.

            Айменгарт сжала пальцы на зеркале. Она поняла, что никогда с ним не расстанется.

            Но Рансана еще не закончила свои разъяснения: она хотела, чтобы ее дочь знала все обстоятельства, касающиеся брака, и была готова ко всему, что могло ее ожидать.

            - Знай, что отец приготовил тебе приданое в размере тысячи тулузских су. Но этими деньгами будет распоряжаться твой муж. Ты сможешь воспользоваться ими только после его смерти, чтобы гарантировать тебе средства к существованию в качестве вдовы. Конечно, Пейре тоже оговорил с Изарном долю, которую ты будешь иметь от недвижимости и пользоваться ее плодами в случае вдовства. Все эти условия вписаны в брачный контракт, и это поможет тебе добиться своих прав. Но ты также должна знать, что кроме этого брачного договора отец оставляет тебе дом в Кейе. Он всегда будет твоим, что бы с тобой ни случилось. В любую минуту твоей жизни – если ты утратишь мужа или в другой трудной ситуации, и даже когда Изарн и я не будем уже в этом мире, ты всегда сможешь вернуться и жить в родной деревне. Когда ты уедешь в Гайя, мы с тобой не будем видеться слишком часто. Но твой отец, который ездит чаще и дальше, чем я, все время будет приезжать к тебе. К тому же, Раймонда де Кук, которая часто преодолевает путь между Лаурагес и Кейе, будет присматривать за тобой и приносить мне новости от тебя. Безо всякого сомнения, она – твоя самая верная подруга. Я понимаю, что ты боишься уезжать отсюда в деревню, куда не ступала твоя нога, в новую семью, не зная, что тебя ожидает. Однако, ты и твой муж – вы ведь объединены одной верой. И поверь мне, любовь еще может родиться между вами.

           

            Вечером одна на своем ложе Айменгарт попыталась вообразить себе, как она спит подле мужчины с черными глазами, как она первый раз ложится с ним в постель … и как ее телесно познает этот мужчина, который кажется ей таким диким. Страх вновь сжал ее горло, как внезапная тошнота… И в то же время она почувствовала какое-то странное и неизведанное доныне тепло, охватившее весь низ живота…

            Она нашла зеркальце, которое спрятала в своей котомке, и стала смотреться в него в слабом свете свечи. Она изучила каждую деталь своего лица и волос в этом крошечном круге, притронувшись пальцем к бледным щекам и розовым губам, провела рукой по длинным, густым и блестящим волосам. Через несколько месяцев она уже станет замужней женщиной и утратит невинность детства… А может, она уже ее утратила?