Зеркало Айменгардт. Гвендолен Ханке. Глава 2

 

2

Декабрь 1225 года

 

Айменгарт внезапно очнулась от глубокого сна, разбуженная скрипом двери. Прошло несколько секунд, прежде чем она осознала, что находится в своей комнате, в доме сеньоров Кейе. Она перевернулась на другой бок и открыла глаза, чтобы увидеть, кто же входит к ней среди ночи. Но прежде чем она успела забеспокоиться, нежные и пухлые руки прижали ее к пышной груди, и со вздохом облегчения она вдохнула тепло тела кормилицы. Она чувствовала такой прилив доверия и ощущения безопасности, который могла сравнить только с материнскими объятиями. Поэтому она охотно принимала то, как кормилица покрывала поцелуями ее лицо, руки и длинные локоны, словно маленькая девочка в колыбельке, которой она уже давно не была.

- Наконец-то ты вернулась, малышка, моя любовь, моя сладкая… Ты не можешь себе представить, как мне тебя не хватало – дни были пустыми без тебя, а недели такими длинными. Ты еще слишком мала, чтобы уезжать так надолго, и я за тебя переживала... Больше я никогда не соглашусь, чтобы тебя разлучили со мной на многие месяцы, даже когда ты выйдешь замуж, я последую за тобой, чтобы заботиться о тебе и защищать тебя.

- О чем ты говоришь? Не было совершенно никаких причин бояться, и я совсем забыла о том, что ты можешь так переживать. И, кстати, почему ты говоришь о замужестве – я еще слишком маленькая, чтобы выходить замуж, а, может, я вообще не собираюсь этого делать…

Произнеся эти слова, Айменгарт почувствовала страшную усталость и попыталась вновь погрузиться в сон, прижавшись к Форессе. Кормилица, которая почувствовала, как обмякло тело девочки, перестала шептать и, несколько повысив голос, легонько ее потрясла:

- Не спи, доченька, нам еще нужно кое-что сделать, а я должна задать тебе несколько важных вопросов.

- Не сейчас, Форесса, я не вижу еще ни малейшего проблеска дня. Неужели нельзя подождать до утра? Я приехала только сегодня вечером, я устала, я прошу тебя - дай мне поспать!

Но кормилица, более решительная, чем обычно, не отступала.

- Расскажи, чем ты занималась, когда тебя не было? Твоя мать пожелала сказать мне всего лишь, что ты жила у друзей в городе Мирпуа, совладельцем которого является твой отец. Но ведь, наверное, она отвела тебя к еретикам?...

Айменгарт, которая почувствовала тщетность всякого сопротивления настойчивому любопытству Форессы, поднялась, уселась на маленькую лавку перед ложем и, положив руки в ладони своей кормилицы, рассказала во всех подробностях обо всем, что она делала с весны.

Она и в самом деле отлично помнила день своего отъезда.

Зима едва закончилась, ночи были еще свежими, а утра наполнял плотноый тяжелоый туман. Она не впервые покидала Кейе. Ее мать, и иногда даже отец, множество раз приводили ее увидеться с Добрыми Мужчинами и Добрыми Женщинами в Лавеланет и Мирпуа, а один раз даже в Монсегюр. Рансана часто ходила с ней на встречи с Раймондой де Кук, когда та посещала Кейе. Айменгарт была связана узами дружбы с Доброй Женщиной и восхищалась ее культурой, образованностью, ее непоколебимой верой, сдержанностью во всякой трудной ситуации и всегда справедливыми суждениями. Это восхищение Раймондой, как и собственной верой, крепло по мере того, чем больше она ее понимала, создало совершенно новые узы между ней и ее матерью. Конечно, эти узы не могли заменить нежности, которую мать практически не была способна ей дать, но они сделались основой для более глубоких отношений – наподобие тех, которые существовали между ее родителями, но более духовных, чем эмоциональных или телесных…

В начале года дама де Кейе и Раймонда де Кук пришли между собой к соглашению – которое Айменгарт одобрила, хотя и не без некоторой обеспокоенности – что она проведет несколько месяцев в общине Добрых Женщин в Мирпуа. Два года отделяли Айменгарт от совершеннолетия – и от возможного брака, хотя большинство молодых женщин выходило замуж между четырнадцатью и шестнадцатью годами. Таким образом, время было очень благоприятное, чтобы пожить у Добрых Христианок, тем более, что политическая ситуация начала складываться в пользу южных сеньоров. Амори де Монфор оказался неспособным удержать власть в регионах, завоеванных его отцом, и, в конце концов, преподнес Лангедок в дар королю Франции Филиппу-Августу, в надежде, что тот вмешается. В свою очередь, южные сеньоры продолжали отвоевывать то, что принадлежало им по праву. Все Лаурагес было освобождено, а граф де Фуа Раймон Рожер осадил и взял Мирпуа, совладельцем которого, и таким образом, вассалом графа, был отец Айменгарт. Эта реконкиста позволила еретическим общинам вновь открыть свои дома, а диаконам и епископам поселиться в городах, где были их престолы, начать проповедовать  и уделять таинство consolament. Костры, которые зажгли крестоносцы, не смогли уничтожить Церковь Добрых Христиан.

В этот весенний день – солнце только начало подниматься – Айменгарт отъезжала на лошади вместе со своей матерью и наследником отца, чувствуя смесь радости, интереса и печали. Почти каждый раз, когда она пересекала поросшие лесом холмы, окружающие Кейе, родная деревня казалась ей такой далекой от мира, далекой от зла, защищенной от времени, которое проходит. Она жалела об этом месте и о своей мирной и одинокой жизни, с грустью понимая, что настанет день, и она отправится этой дорогой последний раз, чтобы окончательно покинуть родные места.

Когда, миновав Сен-Кантен, они прибыли в долину Кунтиру, вдоль которой можно было следовать до самого Мирпуа, где эта река впадала в Эрс, поднялся туман.

Он скрыл от глаз заснеженные вершины Пиренеев и характерный силуэт пика Монсегюр, подобный округлому треугольнику. Они прибыли в Мирпуа около полудня. С тех пор этот город стал ей близким. Некоторые члены семьи ее отца – Мирпуа-Перейль – жили там и защищали Церковь Божью. Община, в которой Айменгарт довелось провести несколько месяцев, была не единственной. Дома монахов и монахинь, в которых чаще всего жило от двух до пяти человек, были весьма многочисленны в таком хорошем месте для Церкви Божьей, каким было Мирпуа.

Рансана привела ее в дом еще меньший, чем их собственный, но выстроенный более импозантно, чем окружающие дома – это было жилище благородной семьи. Раймонда де Кук уже ждала ее там. Она тоже должна была провести здесь несколько недель, прежде чем уехать дальше в Фанжу. Здесь жили еще четыре Добрые Христианки, а игуменьей у них была дама Лауретта. Именно ей принадлежало это здание до того, как она, овдовев, превратила его в религиозную общину.

Со дня своего прибытия и почти десять последующих месяцев Айменгарт жила той же жизнью, что и Добрые Женщины. Она спала в одной комнате с ними, ела за одним столом и участвовала в каждом обряде. Она уже привыкла совершать melhorament и обмениваться caretas – поцелуем мира, а также присутствовать при благословлении хлеба – ритуале воспоминания о Тайной Вечере Иисуса Христа. Теперь она знала, что Добрые Христиане, в отличие от католиков, не верят в реальное присутствие тела Христова в благословленном хлебе.

Но отныне она также присутствовала при регулярных молитвах, которые она слышала целый день, повторяемые хором и сопровождаемые коленопреклонениями. Она научилась главной молитве - молитве Господней, которую заповедал Сам Христос, и с которой могли обращаться к Богу только Добрые Христиане и Добрые Христианки. Хотя дочь сеньора привыкла к служанкам и столу, богатому различными видами мяса, она без труда приноровилась к намного более суровому образу жизни монахинь. Все они – знатные или бедные – работали вместе, в одинаковых условиях, не ели ни мяса, ни яиц, ни сыра, ни каких-либо продуктов, происходящих от акта совокупления, а также по понедельникам, средам и пятницам постились на хлебе и воде, как и во время трех длинных постов в течение года.

Как и все верующие, она могла участвовать в ежемесячной исповеди – apparelhament – Добрых Христианок. Этот обряд проводил диакон и, как ей объяснили, во время него совершались публичная исповедь и литургическое отпущение грехов монахиням. В то же время он означал акт покорности Богу и Церкви.

            Добрые Женщины углубили ее познания в работе с текстилем. С утра и вне молитвенных часов и времени, предназначенном для других обрядов, Айменгарт пряла, ткала или шила. Иногда она занималась нуждами Добрых Мужчин и Добрых Женщин, которые приходили в общинный дом, ели и ночевали там, а также сопровождала монахинь к ложу больных верующих, желавших врачебных забот или духовного утешения. Постепенно она познакомилась со множеством верующих и Добрых Христиан, среди которых были и члены ее собственной семьи, и другие знатные люди, формировавшие широкую сеть солидарности, основу самой религиозной жизни Церкви Божьей.

            Но самыми дорогими воспоминаниями Айменгарт были проповеди Добрых Женщин или других духовных лиц, живших в общине, а также обучение вере, которое уделяли ей хозяйки дома. Она стремилась к знаниям и была обуреваема духовными запросами, и потому ловила каждое их слово, чтобы понять послание Евангелий – основу веры Добрых Людей –как и смысл обычаев и обрядов Церкви Божьей. Наконец-то она нашла ответы почти на все свои вопросы, на которые монахини только и успевали ей отвечать.

            И постепенно она погрузилась в эту жизнь подле Добрых Христианок, преисполненную ритуальных жестов, далекую от всего светского и материального, но при этом не полностью отрезанную от мира и лишенную католического затвора. Тем более, что в этой жизни, под защитой женской общины, всегда находилось место для уединенных размышлений, столь дорогих для Айменгарт.

            Когда минуло десять месяцев, которые она провела в общине, отец прибыл в Мирпуа, чтобы отвезти ее в родной дом в Кейе, ничего ей не сказав о причинах своего решения. Тогда она стала задаваться вопросом, желала ли она остаться здесь и сделаться послушницей. Ведь еще две весны, и ей исполнится двенадцать лет, когда она достигнет формального совершеннолетия для женщин, и возраста различения добра и зла для Христиан.

            Этот возраст позволяет просить о consolament – крещении Духом. Приняв это таинство, она могла бы жить, как Добрые Христианки в Мирпуа, по образу жизни апостолов, следуя заповедям Евангелия и правилам, которые здесь называются путем праведности и истины, и вести общинную жизнь как минимум с одной ритуальной подругой, принесши обеты, в том числе целомудрия и бедности. Однако отец, по-видимому, исключал для нее такую возможность. Хотя он и был хорошим верующим Добрых Христиан, но явно строил на нее другие планы, и в любом случае не желал, чтобы его единственная дочь сделалась монахиней. Когда она осмелилась однажды только намекнуть на такую возможность, то он сразу же оборвал всякий разговор на эту тему. Ее отец относился к людям, которые никому не позволяли ставить его выбор под сомнение…

            Но Айменгарт даже не могла себе представить, что резкая и авторитарная реакция ее отца была вызвана не только той важной ролью, которые играли матримониальные союзы для завязывания новых социальных отношений среди знати, объединенной одной и той же верой, или для того, чтобы обеспечить наследование. Его реакция выдавала отцовское желание удержать подле себя единственную дочь хотя бы еще на несколько лет.

            Он и его жена Рансана после чрезвычайно опасных и тяжелых родов их третьего ребенка решили не рисковать еще одной беременностью. И каждый раз, когда Изарн пытался искать телесных удовольствий в более чем сдержанных объятиях своей супруги, он делал все для того, чтобы не достичь пароксизма страсти в тепле ее лона. Поэтому, несмотря на глубокие узы дружбы и духовного единства, их супружеские объятия становились все более редкими, и каждый из них начинал жить отдельной жизнью. Изарн стал удовлетворять свои плотские желания между округлых и крепких бедер молодой служанки Рансаны. В то же время росла его любовь к дочери, хотя эта любовь была несколько ревнивой.

            Не предупредив заранее, отец прибыл в общину Мирпуа. И хотя она была счастлива увидеть после стольких месяцев разлуки зеленые холмы Кейе и услышать журчание Туйре, убаюкивавшее все ее детство, хотя многие ночи она пыталась искать во сне утешения в объятиях кормилицы или почувствовать безопасность подле своей матери, ее мысли бесконечно возвращались к тем, кто с недавних пор сделался частью ее семьи.

            В сумерках Изарн и его дочь покинули долину Кунтиру на высотах Сан-Кантен, и направили лошадей на восток, к Кейе. Когда они прибыли в жилище сеньора, настала ночь. Айменгарт только обняла свою мать и уснула среди одеял, хранивших запах ее детства. Несмотря на множество мыслей, обуревавших ее в одиночестве ночи, усталость была такой, что глаза закрылись сами собой.

 

            Айменгарт закончила свой рассказ и поднялась, готовая снова лечь спать. Но Форесса имела другие планы, и принялась защищать их с таким жаром, какого девочка никогда раньше у нее не наблюдала.

            - Моя сладкая, сегодня воскресенье, и я должна идти на мессу в Сен-Кантен. Я знаю, что ты не имеешь обыкновения посещать мессу, как положено всякому доброму христианину, но я прошу тебя – пойдем со мной сегодня… только сегодня, в первый и последний раз.

            - Но я уверена, что мои родители будут не очень этому рады – они все меньше и меньше любят тех, кого называют Церковью Зла.

            - Да, увы. Но твои родители сегодня уже уехали в свой дом в Лиму. Они покинули Кейе рано, думая, что ты еще спишь.

            Хотя Айменгарт совершенно не нравилось предложение идти на мессу, она, в конце концов, приняла его, чтобы угодить кормилице, отчаяние и страх которой, казалось, росли из года в год. Она быстро одела самые теплые одежды и накинула на себя плотный плащ из синей шерсти.

            Вместе они неслышно вышли из дома. У Форессы была свеча, которую она сделала, чтобы нести в церковь, а другой рукой она крепко держала ладонь девочки. Она все не могла насмотреться на нее, потому что та день ото дня становилась все краше. Лицо Айменгарт, округлое от рождения, теперь сделалось утонченным. Синева капюшона гармонировала с глубоким цветом ее глаз, а несколько локонов густых волос, выглядывавших из-под плаща, сияли, как пшеница на солнце.

            Снаружи заря еще не разгорелась, и холодный влажный воздух проникал под их плащи. Они шли быстрым шагом, чтобы не замерзнуть, и каждая из них была погружена в собственные мысли.

            Форесса не знала, как сказать, чего именно она ожидает. Она только хотела любой ценой показать Айменгарт священнику еще до мессы. Ее любимая дочь уже была верующей в еретиков, еще до своего отъезда, а теперь она находится под намного большим их влиянием. И особенно этой Раймонды де Кук – дьяволицы с видом ангела, которая даже дерзает сделать из нее еретичку и навлечь на ее душу гибель. Потому именно она, Форесса, может еще спасти ее. И она должна сделать это любой ценой. Она знала, что если Айменгарт, ее дорогая Айенгарт, которую она любила больше жизни, будет пожрана пламенем костра, то самой ей грозит пламя ада… И смерть на костре ужасна – другая служанка семьи однажды присутствовала при этом и рассказывала ей. Когда пламя начинает лизать стопы, причиняя ужасную боль, дым медленно душит грешника…

            К тому же, время поджимает. Она слышала, как говорили, что Папа Гонорий III настаивает, чтобы Людовик VII, сын Филиппа-Августа, шел в новый крестовый поход. И если король Франции на самом деле поднимет армию, чтобы подчинить южных сеньоров, то это будет конец, конец всему… Священник должен обратить Айменгарт, привести ее к благой вере, помешать ей сделаться еретической монахиней, спасти ее…

            Черные когти страха больше не отпускали Форессу и только сжимали ее густым непроницаемым туманом, давили молчаливой тяжестью на ее разум, словно снег, засыпающий покинутый дом…

            Когда женщина и ребенок, уставшие, прибыли в церковь Сен-Кантен, солнце поднялось, но день оставался хмурым. Туман продолжал клубиться над холмами и распространять промозглый холод по всей долине Кунтиру.

            Форесса, хорошо знавшая всех прихожан Сен-Кантен, попросила первого встречного мужчину пойти позвать священника, пока они дойдут до церкви. Внутри было светло и почти так же холодно, как и снаружи. Айменгарт с интересом разглядывала фрески и каменные скульптуры, чтобы убить время. Она не знала, что именно собирается делать ее кормилица в этом месте и в такой столь ранний час. Они ждали не очень долго. Айменгарт, кажется, узнала священника, которого она видела уже не первый год. А вот человека, который пришел вместе с кюре, она не знала. Возможно, он тоже принадлежал к католическому клиру – ей не были известны ни их чины, ни их знаки отличия. Высокий, почти лысый, около сорока лет, но хорошо выглядящий – как все те, кто не работает в поле каждый день под ветром и дождем. На его очень гладком лице читались ум и гордыня. Форесса, взгляд которой лихорадочно блестел, тут же отвела священника в сторону и, желая изложить ему все так, чтобы никто не мешал, оттащила его в другой конец церкви. Слишком занятая своими страхами, срочностью и важностью своего дела, она не заметила, что этот второй человек заговорил с ее воспитанницей.

 

            Только через час с лишним священник смог избавиться от этой женщины, поток слов которой он не мог понять. Форесса с облегчением прошла несколько шагов к выходу, чтобы наконец позвать Айменгарт и подвести ее к священнику. Но девочки там больше не было, и священник, пожав плечами, тоже ушел.

            Церковь была погружена в абсолютную пустоту и молчание. Кормилица осмотрела все углы, обошла все здание как минимум дважды. Вначале она тихо произносила имя Айменгарт, потом начала звать ее все громче и громче.

            Девочки не было ни возле церкви, ни в ее окрестностях. Ее не было на улицах деревни, ни в домах, ни в овине, ни в мастерских, ни в одном здании.

            Колокол зазвонил на мессу, и поселяне вышли из своих домов, направляясь к церкви. Но Форесса еще и еще раз обходила маленькую деревню, заглядывая во всевозможные места, она прочесала поля, луга и лес в окрестности.

            Проходил день, месса уже давно окончилась, но Форесса продолжала искать. Она бежала, бежала и останавливалась только для того, чтобы перевести дыхание. Она кричала, плакала, вопила, выкликая имя Айменгарт… Но девочка не появлялась и ее никто не видел.

            Тогда Форесса отправилась по дороге на Кейе, медленно, осматриваясь везде и продолжая кричать. Она дрожала, спотыкалась, падала, поднималась и продолжала идти. Огромные хлопья снега, гонимые ледяным ветром, плясали перед ее глазами, одежда становилась мокрой и тяжелой.

            Она подошла к каменному мосту через Туйре к заходу солнца, так и не встретив Айменгарт. Кипарисы смеялись над ней, дубы угрожали ей, злобно махая ветвями, а быстрые воды шепотом предлагали ей уйти вместе с ними, чтобы не возвращаться в дом Изарна и Ронсаны без дочери сеньора.

            И тут она заметила на снегу еще свежие следы башмачков – следы маленьких башмачков, ведущие на мельницу. Она упала на колени и погрузила пальцы, окоченевшие от холода, в следы, в снег, в мокрую землю.

 

            Форесса обнаружила Айменгарт сидящей у стены мельницы, почти невидимую в полутьме. Ее взгляд был неподвижен, она сидела, поджав под себя ноги, не шевелясь. Она потеряла свой плащ, а волосы были растрепаны и всклокочены. По лицу сочилась кровь из небольшой ранки на лбу, а руки были покрыты царапинами. Форесса заговорила с ней, но девочка не ответила.

            Кормилица взяла ее на руки, хотя сама еле держалась на ногах. Тем вечером дорога к дому Изарна была долгой, почти бесконечной. Как часто раньше Айменгарт пробегала эту дорогу за несколько минут – Форесса вновь и вновь видела, как она прыгает, преисполненная радости, по берегу реки. А сейчас кормилице приходилось множество раз ставить девочку на землю, чтобы перевести дыхание, а ее руки могли передохнуть.

            Компаньонка Ронсаны Амада – молодая знатная женщина, прибывшая сюда совсем недавно – открыла двери и взяла девочку, которую сразу же отнесла в постель. Глаза Айменгарт были все время открыты, но она ни на что не реагировала. Вместе обе женщины сняли с нее грязную мятую одежду. Ее тело пылало, кожа была покрыта ссадинами и синяками. Амада тщательно ее помыла, а потом укрыла одеялами. Затем она сделала знак Форессе, которая все цеплялась за руку девочки, чтобы та вышла и дала ребенку отдохнуть, а затем послала за врачом.

            Кормилицу пришлось тащить, потому что она не хотела идти по своей воле. На нижнем этаже Амада подвела ее к теплому очагу и дала ей отвар, чтобы та согрелась. Внезапно бокал выскользнул из ее рук и разбился о каменный пол, а Форесса стала биться головой о стену, вновь и вновь, пока кровавые струи не залили ей все лицо…

            Изарн и его жена вернулись через две недели из Лиму. Амада, компаньонка, рассказала Ронсане все, что она знала или, по крайней мере, все, что поняла: Айменгарт сильно простудилась в снежный день, а затем на много дней слегла в постель с лихорадкой. Но сейчас нет никакой причины беспокоиться, врач позаботился о девочке и она выздоровела.

            Рансана застала дочь почти такой же, как прежде. Она не очень удивилась переменам, произошедшим с девочкой, поскольку десять месяцев религиозной общинной жизни сделали Айменгарт более серьезной и, возможно также более отрешенной. Кроме того, нагрянувшие политические и военные события не оставили больше места для других забот…

            Айменгарт никому не рассказывала о том, что с ней произошло тем воскресным утром. Она также никогда больше не спрашивала, куда и почему ушла ее кормилица, которую она больше никогда не видела. И только под покровом ночи за ней охотились черные тени, ее преследовали широкие быстрые шаги, огромные руки приближались к ее лицу, и ей некуда было скрыться от садистского и горделивого взгляда.