1
Июнь 1220 года
- Айменгарт, Айменгарт! Где ты прячешься?
Босоногая девочка со светлыми, свободно падающими на лицо локонами, одетая только в одну рубаху, пряталась за большими деревьями, растущими по берегам реки Туйре. Она, напевая, наблюдала за своим отражением в реке, дрожащим от быстрого течения воды, и рисовала на влажной земле кончиком веточки, поглощенная своими мыслями. Крики Форессы внезапно вернули ее к действительности. Глядя из своего укрытия, убаюканная теплым солнышком начала лета, она наблюдала за пышнотелой и круглолицей кормилицей. Один ее вид приносил ей чувство материнского утешения, если по ночам снились кошмары. Форесса спешно подошла к дороге, ведущей к жилищу сеньора Кейе через маленький деревянный мостик, пересекающий изгиб Туйре. Дальше дорога следовала вдоль речки до самой мельницы, а затем через каменный мост поднималась на поросший лесом холм и удалялась в неизвестном для Айменгарт направлении.
Именно по этой дороге прибывали люди. Их появлялось все больше и больше – они заходили на мельницу и в дом ее отца, их лица были серьезны и отмечены печатью жертвенности. Девочка не знала, кто они такие, но она часто наблюдала за их приходом и уходом, прячась, как и сейчас, за деревьями на берегу реки, недалеко от мельницы. Некоторые лица были ей уже знакомы, другие путешественники появлялись здесь только однажды. Но никто и никогда не приходил поодиночке. Они появлялись как минимум по двое – двое мужчин или две женщины. Но ни разу она не видела, чтобы среди неизвестных, пересекавших каменный мост, среди этих людей, которых, казалось, связывают с ее родителями и другими обитателями Кейе какие-то тайны, присутствовала пара обоего пола.
Она не удивлялась этим визитам. Деревня, разбросанная вокруг охряных скал, обточенных водой, была красивой и тихой, защищенной от всех ветров окружающими холмами. И хотя Айменгарт было всего пять лет, она слышала, как повсюду говорили об этой войне, разорявшей земли Лангедока, о людях с Севера, которых называли крестоносцами, и которые отбирали земли у местных сеньоров. Многие бежали и на несколько лет поселились в Монсегюре. Эта укрепленная деревня находилась как минимум в дне пути на юг, расположившись на скале с неприступными склонами. Она принадлежала родственникам ее отца – семье Мирпуа. Но ни один из этих людей – крестоносцев – никогда не показывался в Кейе. Потому отец Айменгарт, Изарн де Фанжу, сеньор Кейе и совладелец Мирпуа, смог удержать свои владения, которые сделались анклавом на оккупированных землях.
Форесса, которая, как это часто бывало, только что вышла из маленькой часовни, посвященной святому Сильвену, неподалеку от дома сеньора, взошла на деревянный мост, пересекла его, глядя с некоторой озабоченностью на воду, движущуюся изгибами Туйре. Поскольку она была всего лишь в нескольких шагах от Айменгарт, девочка впервые заметила, что в густой темной копне волос ее кормилицы пробивается несколько седых волосков, хотя той было не больше 25 лет.
Запыхавшись, Форесса вновь позвала, и Айменгарт начала петь, уверенно выводя мелодию. И только то, что она немного фальшивила, выдавало ее юный возраст:
Когда мы видим, что зима злится,
И удаляются времена любви,
И я не слышу больше ни трелей, ни песен
Птиц и зеленой листвы,
Из-за холода этого мрачного времени
Я все равно не устану писать стихи
И буду хоть немного говорить о своих желаниях.
- Айменгарт, моя сладкая, откуда ты знаешь эту песню? Лучше бы ты ходила молиться вместе со мной в церковь!
- Моя мама поет эту песню, когда мы остаемся одни. В последний раз, однажды вечером, когда я должна была идти спать, она мне рассказала, как ей доводилось слышать песни трубадуров о любви в Лаураке и Фанжу, куда она приехала, чтобы выйти замуж за моего отца, еще до войны.
И звонким голоском она продолжила:
Я знаю, как соединять и сочетать
Так искусно слова и мелодии,
И делать их столь драгоценными и утонченными,
Что никто не может меня превзойти.
- Молчи, бесстыдница! Веди себя, как подобает дочери сеньора. И не ходи больше с растрепанными волосами и без подобающей одежды. Лучше бы твои родители вели себя с тобой более осторожно, и охраняли тебя от дурного влияния, вместо того, чтобы учить читать и писать - особенно столь фривольные слова.
Она заключила Айменгарт в объятия, и девочка словно погрузилась в море теплой материнской плоти, вдохнув успокаивающий аромат своей кормилицы – смесь запаха шерсти, дымка от дров с легкой ноткой цитрусовых, которой пропахло ее платье, шитое из ткани, немного царапающей детскую кожу. Форесса погладила ее розовые щечки, пухлые ручки, которые уже начали приобретать изящную форму, светлые и шелковистые волосы, падающие тонкими прядями по плечам.
- Моя сладкая, моя сладкая.
Айменгарт не была ее дочерью, конечно, она не была плотью от ее плоти. Это дама Рансана, супруга Изарна де Фанжу, сеньора Кейе, привела ее в мир. Она была ее третьим ребенком после двух сыновей. Однако дама Рансана, высокая и стройная, со сложным, даже суровым характером, отдала новорожденную кормилице, как поступали почти все знатные дамы. За два дня до рождения дочери своего господина Форесса родила мальчика. Она всегда помнила о том, что когда он родился, то сразу же умер. Он не кричал – она никогда не могла забыть это ужасное молчание, наступившее после криков и конвульсий ее долгих и болезненных родов. Ее мальчик внезапно посинел, и она была вынуждена похоронить его, даже ни разу не прижав к груди. Священник множество раз уверял ее, что во время крещения, произведенного в большой спешке, ребенок еще дышал, и поэтому не попал в чистилище… Однако она каждый день ходила молиться Богу за спасение его души.
Когда Рансана, одной из служанок которой была Форесса, позвала ее через два дня заняться ее новорожденной дочкой, та прижала ее к груди и почувствовала, какая она сладкая, какая же сладкая. Сладостной была ее розовая кожа, сладостными были волоски, едва заметные на голове идеально круглой формы, сладким было прикосновение ее маленьких пальчиков, ощупывавших грудь Форессы, сладостными были ее красивые льняные пеленки и двойное одеяльце из заячьего меха, в которое она была завернута. Два года она давала ей грудь, укачивала ее, баловала ее, любила ее. И Айменгарт, которой доставался весь этот обильный поток молока, предназначенный для несчастного сына Форессы, росла здоровой и стала большой, красивой и умной, хотя, возможно, слишком любопытной и немножко горделивой.
Как бы то ни было, Форесса не смотрела в будущее с оптимизмом. Она боялась, всегда боялась. С тех пор, как Бог забрал у нее сына, она боялась за Айменгарт, за этого ребенка, которого она любила, как будто он был плотью от ее плоти. Она боялась из-за еретических увлечений родителей девочки. Ведь они были защитниками Добрых Христиан и Добрых Христианок, как и многие другие члены их семейства и практически вся сельская знать, связанная между собой узами кровного родства, брака и веры. Она боялась, и часто по ночам ей снилось ужасное будущее, которое виделось ей еще худшим, чем прошлое.
Правда, иногда она тоже участвовала в еретических обрядах в доме своего хозяина. Это было в мирное время, когда никто даже и не думал о кровавой буре, которая обрушилась на этот край. Правдой было и то, что, не понимая всех слов и жестов Добрых Христиан, она чувствовала притягательность идеи о том, что, несмотря на внебрачное происхождение своего ребенка и множество грехов, которые она совершила и неизбежно совершит, ее душа может спастись, если она получит consolament – крещение Духом на ложе смерти. Тем не менее, она все равно посещала церковные мессы по воскресеньям и праздничным дням. Она исповедовалась и принимала причастие раз в год в приходской церкви Сен-Кантэн – как и всякий хороший католик, желающий очиститься от подозрений в ереси. Она никогда не чувствовала себя обязанной делать выбор между мессой священника в церкви и проповедями Добрых Людей в доме своего хозяина.
Затем пришли крестоносцы, которые полагали, что Добрые Христиане – это огромная опасность для христианства как такового. Чуть позже в приход прибыл новый священник. Это произошло как раз в то время, когда Форесса совершила телесный грех, зачав ребенка вне брака… После смерти ее незаконнорожденного сына священник, выслушав ее исповедь, объяснил ей, что потеря ребенка – это, конечно же, кара за грехи. С того дня она стала избегать любых контактов с Добрыми Христианами и Добрыми Христианками. Она молилась Богу так часто, как могла, и была готова сделать всё, что было в ее силах, чтобы добиться прощения.
Девочка не подозревала о том, какие черные мысли клубятся в голове ее кормилицы. Она чувствовала себя любимой и защищенной, и ни в чем не нуждалась. Ее отец, которым она восхищалась, казался ей сеньором без страха и упрека, мужественным и гордым, скалой, способной вынести любые трудности, не проявив ни малейшей слабости. Она не часто его видела, поскольку он больше занимался двумя ее братьями, управлял своими владениями и часто их объезжал.
Воспитание было уделом женщин, но Изарн тоже частенько удовлетворял любопытство Айменгарт и ее желание побольше узнать о мире, находящемся далеко от Кейе. Он терпеливо отвечал на ее многочисленные вопросы. Ее мать Рансана заботливо обучала дочь и старалась, чтобы девочка, как и ее мать, научилась читать и писать – а это умели далеко не все дочери знати. Однако Рансана, казалось, иногда углублялась в свои мысли, словно погружаясь в неосознанную печаль. Тогда ее сдержанность и суровость и даже недостаток нежности по отношению к дочери, казалось, были отражением этих чувств.
Но Айменгарт любила оставаться одна, следовать собственными путями, давать увлечь себя воображению. И воображение несло ее далеко-далеко, в неизведанные края, на север, куда неслись воды Туйре, или туда, куда ветер гнал облака – до самых вершин Пиренеев и даже дальше…
Держась за руки, Форесса и Айменгарт отправились по дороге в дом сеньора. Девочка не скрывала своего удовольствия, ступая босыми ногами по влажной земле и вороша листья на краю дороги.
Дом сеньора ничем не отличался от прочих, кроме того, что само строение было более массивным. Построенный из камня и упирающийся торцом в скалу, он состоял из двух уровней. На первом этаже, называемом сутул, с наглухо закрывающимися воротами, находилась большая кухня. Трапезы готовились в печи на двух очагах, встроенных прямо в скалу. Вторая половина первого этажа была отведена под большую залу, где обычно ели. Слуги делали здесь также мелкие хозяйственные работы, а еще в этом помещении находился большой очаг, обогревавший дом. На второй этаж, солье, вела деревянная лестница. Он был больше по площади, чем нижний этаж, из-за использования террас. Солье было разделено на три комнаты стенами и деревянными перегородками. В одной из комнат спали Изарн и Рансана, а другая принадлежала сыновьям сеньора, но когда те стали обучаться воинскому искусству, там часто ночевали Добрые Христиане и Добрые Христианки. В третьей комнате – самой маленькой – жили Айменгарт с Форессой. Там же кормилица обучала маленькую девочку одеваться и прилично себя вести.
На льняную рубаху девочки, ниспадавшую почти до пят, Форесса надела платье из красной шерсти, придерживаемое красивым кожаным поясом. Поскольку снаружи было тепло, она не прикрепила к платью съемные рукава, и руки девочки были прикрыты только рубахой. Под низ Форесса надела на ноги девочки шерстяные чулки из красной шерсти, доходящие чуть выше колена и поддерживаемые подвязками. И наконец, Айменгарт обула кожаные туфли, открытые на пальцах и застегивающиеся с помощью ремешка, продетого через застежку. В это время кормилица заботливо расчесывала ее длинные светлые волосы, и не могла удержаться от того, чтобы время от времени не гладить их.
- Какие же красивые твои волосы, какие они мягкие! А ты знаешь, сколько дам умащивает себя Бог весть какими мазями и средствами в надежде заполучить такой же цвет волос, как у тебя, такую же белую кожу, как у тебя! Какая жалость, что когда ты выйдешь замуж, то должна будешь их увязывать, укладывать, почти прятать!
Айменгарт слушала ее в пол-уха. Она прнслушивалась к тому, как ее отец вышел из дому, обсуждая с матерью, какие указания давать слугам. Вместе они пошли по дороге, а их голоса удалялись. Она нетерпеливо ждала, пока Форесса закончит проводить гребнем по ее волосам и повяжет на голову простой льняной платок.
- Твоя мать будет в кухне – этим утром она хочет научить тебя прядению шерсти.
По-видимому, Форесса не заметила ее нетерпения. Движимая любопытством к тому, что она сегодня узнает, Айменгарт нежно обняла кормилицу, а на ее губах заиграла озорная улыбка. Она спустилась вниз по лестнице, тихо открыла дверь и выскользнула на дорогу, неслышно следуя за родителями.
Первые несмелые лучи солнца предвещали прекрасный день. Они освещали охряные скалы и зеленые луга вокруг, их теплый свет, казалось, контрастировал с серьезными голосами Изарна и Рансаны. Айменгарт сомневалась, стоит ли ей прибавить шагу, но она знала, куда они направлялись. Она часто просила свою мать разрешить ей пойти с ними, но Рансана, хотя и говорила с дочерью о вере Добрых Христиан, отвечала ей, что она еще слишком маленькая. Но сегодня она увидит все собственными глазами. Она так решила с самого пробуждения. Она оставила позади небольшую скалу, снова подошла к Туйре, затем перешла каменный мост по правую руку, чтобы попасть на мельницу, принадлежащую ее отцу. Сюда деревенские жители приносили зерно. Толстые каменные стены были частично увиты плющом, который словно осьминог, вышедший из подземных глубин, запустил повсюду свои щупальца. Строение, стоящее под сенью вековых дубов и их густой листвы, полностью находилось в тени, его камни были холодными на ощупь. Но даже вскарабкавшись на стену, Айменгарт не могла услышать того, о чем говорили внутри.
К счастью, двери были закрыты неплотно. Девочка постаралась еще больше приоткрыть дверной проем, так, чтобы можно было заглянуть внутрь, различить в полумраке людей и услышать их слова.
Посредине стояли две молодые женщины, каждой было около двадцати лет. Они были одеты в черные платья. Одна из них держала книгу и читала ее на языке ок – том самом, на котором говорила Айменгарт. Вокруг них собрались Изарн и Рансана, три других женщины и мужчина. Все они были жителями Кейе. Прочитав несколько фраз, женщина в черном торжественным, но очень выразительным голосом стала комментировать текст, который читала. Когда она закончила свою речь, на несколько минут в старом здании воцарилось молчание. Затем пятеро присутствующих, в том числе Изарн и Рансана, подошли ближе к двум женщинам. По очереди они трижды простерлись перед ними, говоря:
- Добрые Христианки, просим благословления Божьего и вашего.
И каждый раз женщины, к которым обращались, отвечали:
- Будьте благословенны!
На третий раз верующие добавляли:
- И молитесь за меня Богу, чтобы Он сделал из меня Доброго Христианина и привел меня к счастливому концу.
Когда коленопреклонения закончились, все стали обниматься друг с другом, касаясь головой то левого плеча, то правого. Однако женщины и мужчины не прикасались друг к другу, а обменивались поцелуем посредством книги, которую прежде читала женщина.
Этот обмен поцелуями явственно свидетельствовал о конце церемонии, потому что Айменгарт услышала, как ее отец Изарн обращается менее торжественным, хотя и уважительным тоном к женщине, которая читала книгу:
- Скажи мне, Раймонда, какие новости ты принесла нам? Как дела у графов Тулузского и де Фуа?
- Братья Амори и Ги де Монфоры все еще осаждают – уже шесть месяцев – город Кастельнодари, отвоеванный его законными сеньорами. Но ты об этом уже знаешь. На данный момент все указывает на то, что у них нет никакого шанса преодолеть сопротивление. Наоборот, очень вероятно, что и другие сеньоры Лаурагес отвоюют обратно свои земли. Поэтому мы можем наново открыть наши дома и собираться не только подпольно. Наконец, Раймонд Роже, граф де Фуа, конечно же, не преминет отобрать Мирпуа у Леви…Возможно, наш диакон, Раймонд Мерсье, сможет опять поселиться там.
Облегчение, появившееся на лицах присутствующих, подсказало Айменгарт, что настал подходящий момент, чтобы объявиться. Она вошла, приблизилась к своей матери и наполовину спряталась за широкой юбкой ее платья, ожидая, что сейчас на нее посыплются упреки. Но ее мать с едва заметной улыбкой на губах положила ей руки на плечи и подвела к женщинам в черном:
- Итак, дочь моя, я полагаю, что пришло время познакомить тебя с нашими друзьями, Добрыми Христианами и Добрыми Христианками. Я представляю тебе Раймонду де Кук, родом из Лавеланет, что в нескольких часах ходу от нас, недалеко от Монсегюра.
Женщина с книгой повернулась к ней, погладила ее по голове, а потом взяла ее, все еще такие маленькие, ручки в свои и внимательно на нее посмотрела. Айменгарт была обеспокоена и испугана присутствием такой серьезной женщины, которую все так уважали, несмотря на ее молодой возраст. Но ее теплый взгляд тут же пробудил доверие девочки. Повернувшись к другой женщине в черном, Раймонда объяснила ей, что это ее ритуальная подруга по имени Флорс.
- Пойдемте же, угостимся в нашем доме, и вы благословите хлеб для нас.
Голос Изарна завершил первую встречу его дочери с Раймондой де Кук – встречу, которая ее потрясла, хотя она была слишком маленькой и даже не догадывалась о масштабах происходящего.
Изарн сопроводил двух женщин в жилище сеньора. Айменгарт следовала за ними на расстоянии вместе с матерью. В ее голове теснились вопросы.
- Почему ты разрешила мне войти на мельницу, хотя раньше ты мне говорила и повторяла неоднократно, что я еще слишком мала?
- Сегодня ситуация изменилась, в том числе и для двух Добрых Христианок, которых ты видела. Во всяком случае, у меня было намерение представить тебя Раймонде де Кук. Я знаю ее давно, она выросла недалеко от меня. Она еще молода, не так давно завершила свое послушничество и, путем consolament, стала монахиней Церкви Добрых Христиан. Теперь, когда наше положение улучшилось, и мы все можем вновь свободно жить в нашей вере, как и до прихода крестоносцев, она снова будет постоянно приходить в Кейе, а еще, даст Бог, когда-нибудь сможет приходить и в Мирпуа, если он, как я надеюсь, будет освобожден в ближайшем будущем. Поэтому я не только желаю, чтобы ты познакомилась с другими Добрыми Христианами и Добрыми Христианками, но, в особенности, чтобы тебя обучили нашей вере и обрядам. Хотя Раймонда проведет у нас немного времени, она обязалась постепенно рассказывать тебе об этом. Кроме того, она даже поможет тебе учиться читать и писать еще лучше, чем я, потому что она очень образованная. Ты же видела, что она может читать из Евангелий… Если когда-нибудь она решится вести оседлую жизнь в общине Добрых Христианок, то я бы хотела послать тебя туда, чтобы ты провела несколько месяцев подле них.
- Но скажи мне, мама, разве Раймонда читала Евангелия…? Я уже слышала, как священник читает Евангелие на мессе, куда меня водила Форесса. Евангелие написано на языке, которого я не понимаю.
- Ты ошибаешься, моя дорогая дочь. Священники читают Евангелия, слова Христовы, на латыни, потому только они и монахи могут понимать их и говорить верующим о том, как нужно следовать заповедям Господа Нашего. Но они неправы, когда запрещают переводить эти слова на наш язык – чтобы каждый человек, даже самый скромный, мог понять их. По этой причине те, кого называют Добрыми Христианами и Добрыми Людьми, переводят Евангелия и, как ты сама могла заметить, позволяют также и женщинам комментировать и объяснять их верующим. К тому же, мне не нравится, что кормилица водит тебя на мессу. Не следует, чтобы ты верила тому, что может сказать этот священник. Конечно, некоторые попы мирно живут с Добрыми Христианами, а кое-кто из них их даже защищает. Но Папа, который считает себя представителем Бога на земле и преемником апостола Петра – о, какие безосновательные претензии! – заявил, что наши друзья – еретики и представляют собой опасность для христианства. А что еще хуже, католики, настоящая Церковь зла, преследуют и сжигают Добрых Христиан, которые живут с нами уже много десятилетий, и никогда никому не причинили зла. Единственная их вина в том, что они проповедуют истинное Слово Христово, близки к своим верующим и живут в бедности и целомудрии в то время, как католический клир купается в роскоши и богатстве, но осуждает своих верующих за малейшую человеческую слабость.
Айменгарт было трудно следовать за пламенной мыслью своей матери, обычно столь молчаливой. Она даже не совсем понимала, кого именно Рансана называет католиками. А в своей жизни она видела только одного попа – приходского священника, к которому часто ходила Форесса. И каждый раз, когда кормилица виделась с ним и разговаривала, в ее глазах появлялись печаль и чувство вины… Наоборот, Добрые Христиане, сколько себя помнила маленькая девочка, всегда были частью жизни ее родителей, Кейе и подавляющего большинства его обитателей. Они были близкими, друзьями, родственниками жителей деревни, они были столь же неотъемлемой частью этого места, как и холодные воды Туйре, как охряные скалы, согревающие душу осенью, как южные ветра, которые начинали дуть весной среди листвы, меж холмов и лесов до самых снежных вершин Пиренеев…
Мать и дочь, каждая углубившись в свои мысли, подошли к воротам дома. Изарн и обе Добрые Христианки уже вошли туда и, судя по запахам, которые доносились из дома, уже накрывали на стол. Айменгарт потянула мать за юбку.
- Пожалуйста, объясни мне еще раз, почему вы недавно простирались перед Раймондой и Флор на мельнице?
- Этот обряд melhorament мы совершаем всякий раз, когда встречаем Доброго Христианина или Добрую Христианку. Это ритуальное приветствие, с которым мы обращаемся к ним, чтобы выразить свое уважение к Духу Святому, присутствующему в Добрых Христианах и Добрых Христианках. В то же время мы просим их благословления и заступничества, чтобы получить таинство consolament перед смертью и спасти наши души – то, что мы называем счастливым концом. Этот обряд – самый важный для нас, верующих. Посредством его мы связаны с Церковью Божьей, потому что, в отличие от Добрых Христиан, мы не даем никаких обетов.
- А поцелуй, которым вы обменялись под конец?
- Caretas, поцелуй мира, практикуется под конец всякой церемонии. Им Добрые Христиане обмениваются друг с другом и с верующими. Мужчины и женщины обмениваются им посредством книги Евангелий, чтобы не прикасаться друг к другу.
Изарн открыл дверь и с некоторым нетерпением выглянул, чтобы посмотреть, не пришли ли жена и дочь. Раймонда и Флорс уже сидели за столом. Одна из служанок поставила перед ними только что испеченный, еще дымящийся хлеб.
- Идем, трапеза готова, а Добрые Женщины благословят хлеб.
Он обнял правой рукой Айменгарт за плечи, левой Рансану за стан и проводил их к столу.
Несколькими минутами позже Форесса, которая избегала общества Добрых Христианок, но не могла не наблюдать издалека за своей воспитанницей, услышала тихий голос Раймонды, произносивший Pater – святую молитву, как ее называли еретики.
Кормилица достаточно слышала…
![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
![[community profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/community.png){kind=small}