Гвендолен Ханке. Зеркало Айменгардт. Глава 18

[credentes]

 

18

Март 1243 года

            Сидя на ложе, Айменгарт вертела в руках маленькое карманное зеркальце. Она была одна в спальне. Ее покрывала уже давным-давно потеряли запах Пейре. Какая, собственно, разница между нею и вдовой? Конечно, за все годы ее брака – а это уже более десяти лет – муж не так уж часто бывал дома. Такова судьба всякой жены рыцаря и сеньора. Но со времени его осуждения и бегства, этот наиболее ярый из непокорных рыцарей, дважды виновный – в ереси и бунте против королевской власти - никогда больше не возвращался в Гайя, никогда больше не разделял ее ложе и даже ни разу не обнял ее. Последний его образ, который она хранила, был образ ночи убийства – когда он, замазанный кровью инквизиторов, стоял в призрачном свете факелов…

            Прошло немного времени после возвращения Айменгарт в Гайя, как она серьезно заболела. Небольшая боль, которую она сперва чувствовала внизу живота, переместилась на высоту почек и сделалась столь жестокой, что она не могла больше подняться с ложа. А еще прибавилась и лихорадка. Ее тело тряслось от дрожи, зубы постоянно стучали, и так продолжалось до тех пор, пока теплая волна не накрывала ее, отнимала сознание, унося в водоворот любви и смерти…

            Каждый раз, когда она приходила в себя и открывала глаза, подле нее была Гайларда. Она держала ее за руку, охлаждала ей горячее лицо, давала ей пить настойку маленькими глотками и молча молилась.

            Айменгарт больше не различала течения времени. Ее жизнь то без остановки пролетала перед ее глазами, то останавливалась, и все начиналось сначала. Она так хотела, чтобы Пейре был подле нее – хотела видеть, чувствовать его, хотя бы на короткое время. Но Пейре все где-то бился, даже не зная, что его жена в смертельной опасности. Но где и почему он воевал – она больше была не в состоянии этого понять. Часто желание отдаться этой горячке, перестать думать, чувствовать, любить и ненавидеть, охватывала ее. Однако голос Гайларды не оставлял ее в покое, умолял ее бороться с горячкой, драться с ней так, как Айменгарт боролась за жизнь Гайларды, когда они прятались среди заснеженных кипарисов Лаурака.

            Она хваталась за эту нить, которая у нее еще оставалась, эту неопределенную надежду.

            Медленно Айменгарт возвращалась к жизни…

            В тот день, когда Гайларда, наконец, дотронувшись до ее лба, не ощутила никакого жара, Айменгарт открыла глаза и узнала эту лечащую руку. Она смотрела на ткачиху, Добрую Христианку, и заметила, как та изменилась. Возможно, она никак не могла осознать, что женщина, лечившая подругу, постарела. Но возможно также, что Гайларда действительно стала выглядеть женщиной в возрасте в течение болезни Айменгарт. Она увидела, как быстро та изменилась, стала выглядеть как женщина, которой далеко за сорок, пожилой и увядшей. Величественная копна ее черных волос, всегда блестящих, теперь стала полностью белой. Отныне она укладывала волосы в пучок и всегда их покрывала, словно замужняя женщина. И Айменгарт всматривалась в изможденные черты Гайларды, словно в зеркало. Конечно, ткачиха могла быть ее собственной матерью, ведь самой ей было двадцать восемь лет – а в этом возрасте у других женщин уже появляются первые внуки… Ее брак длился уже более десяти лет, а ее чрево так и осталось пустым. И что хуже всего, Пейре больше не возвращался в этот дом.

            Айменгарт выздоровела. Но печаль и странная апатия не покидали ее душу. Иногда она просыпалась по ночам. Ее сердце билось слишком быстро, и она думала о своем отце, сердце которого ослабело, и это привело его на порог смерти. Гайларда регулярно проверяла ее пульс и не замечала ничего из ряда вон выходящего…. Это лишь печаль подтачивала сердце Айменгарт.

            Она всё вертела в руках карманное зеркальце, одна в комнате, сидя на ложе среди покрывал, которые давно уже потеряли запах Пейре. Она все смотрелась в это зеркальце. Ее лицо было все еще свежим и юным, а на белой коже не виднелось ни одного признака возраста – как если бы эти события не могли оставить на нем никакого следа. Только круги под глазами свидетельствовали о бессонных ночах. Она всмотрелась в маленькое зеркальце, пытаясь найти сходство с матерью…

            Сегодня прибыло послание от Изарна. Айменгарт боялась за отца, но вот оказалось, что мать ушла прежде него. После того, как Рансана продежурила всю ночь у ложа больного, она очень устала и, подскользнувшись на влажной листве у берегов Туйре, упала. Мощный ледяной поток, бурный в эту пору таяния снегов, унес ее, разбив голову о каменные пороги реки. Ее смерть была мгновенной.

            Айменгарт вертела зеркало Рансаны в руках, смотрелась в него и искала материнские черты. Слезы не приходили. Она пыталась укрепить свое сердце, чтобы помешать ему биться слишком быстро и разбиться…

            Издалека она услышала, как Арнот разговаривает со своей женой. Голос деверя, хотя и тихий, был неприятен и напоминал голос раздраженного Пейре. Эрмессент, эта маленькая хрупкая птичка, едва отвечала ему еле слышным голосом. Арнот вышел из комнаты и спустился по лестнице. Он обменялся несколькими чуть более любезными словами с матерью, которая стряпала что-то на нижнем этаже, и вышел из дома.

            Как только это случилось, двери в комнату Айменгарт приоткрылись, и тоненькая фигурка Эрмессент проскользнула внутрь. Она не решалась приблизиться, но после одобряющего кивка своей золовки с облегчением села рядом с ней.

            - Айменгарт, я очень обеспокоена по поводу своего мужа…

            Ее взгляд наткнулся на маленькое зеркальце.

            - Что это такое, этот предмет, скажи мне. Я никогда ничего подобного не видела.

            - Да ничего особенного… В общем, это предмет, который принадлежал моей матери…

            Айменгарт быстро спрятала зеркальце в котомку.

            - Что ты хотела мне сказать?

            - Арнот уехал на лошади. Насколько я поняла, он отправился в Лаурак, но тот факт, что он не хотел сказать, куда он едет – ни мне, ни своей матери – меня обеспокоил. Уже несколько лет, как он стал очень таинственным и не очень часто здесь появляется…

            - А королевские комиссары сейчас в Лаураке? Но нет, разве это возможно?

            - Я боюсь, что это возможно, именно это меня и беспокоит…

            Через несколько дней после убийства инквизиторов в Авиньонет граф Тулузский Раймонд VII, как и предполагал Пейре, немедленно восстал, поддержанный Аймериком, виконтом Нарбонны, и молодым Тренкавелем, который вернулся из своей ссылки в третий раз. Весь край ожидал часа освобождения. Множество сеньоров присоединились к восстанию. И хоть Айменгарт не получала больше никаких новостей от своего мужа, она не сомневалась в том, что он бьется бок-о-бок с теми, кто воюет против сенешаля Каркассона.

            Восстание планировалось в большом масштабе, и казалось, что сложились все условия для окончательного изгнания французских оккупантов. В год, предшествующий убийству инквизиторов, Раймонд VII развелся со своей супругой Сансией Арагонской под предлогом дальнего родства. Сансия была внучатой племянницей Раймонда VI, его отца. Граф Тулузский не мог смириться с мыслью о том, что его дочь Жанна, которая была замужем за Альфонсом де Пуатье, братом французского короля, является его единственной наследницей, что графство Тулузское, таким образом, будет аннексировано французской короной после его смерти – как было предусмотрено мирным договором, подписанным в Мо после королевского крестового похода. Окончательный выбор новой жены пал на дочь графа де Ла Марш, Уго де Люзеньяна. И этот новый брак, кроме создания возможности рождения нового наследника, позволил ему получить важного союзника и заключить тайное соглашение против короля Франции с Генрихом III, королем Английским, Хайме, королем Арагонским, и своим будущим тестем Уго де Люзиньяком. Их план казался простым и многообещающим: Генрих Английский должен был высадиться со своей армией в Ройане и спровоцировать восстание против Альфонса де Пуатье, тем самым создавая возможность для Раймонда VII, в свою очередь, поднять весь Лангедок против Людовика Святого.

            Однако события разворачивались вовсе не так, как это было задумано. Когда Генрих Английский высадился в Ройане – за десять дней до убийства инквизиторов в Авиньонет – Уго де Люзиньян уже - слишком рано - вступил в конфликт с французским королем, и армия последнего ожидала англичан. И еще до того, как королевские войска устремились в Средиземноморье, чтобы положить конец триумфальному шествию южных сеньоров, англичане были разбиты под Сентом. Генрих III отступил в Бордо, но Уго де Люзиньян, убежденный, что игра окончена, бежал от французского короля. Раймонд VII и английский король еще пытались сопротивляться. Но человек из его собственного круга нанес ему окончательный удар. Когда граф Тулузский безуспешно осаждал город Пенне-д’Аженэ, захваченный французами, граф де Фуа обернулся против него. Принужденный, таким образом, к еще одному унизительному миру, Раймонд VII капитулировал в ноябре и подписал договор в Лори, а это было два месяца тому.

            И вот уже целый месяц король рассылает комиссаров, которые переезжают из одного города в другой, чтобы от его имени принимать присяги от всех побежденных представителей графства Тулузского – консулов, рыцарей и сеньоров, которые, почти все, клялись в верности королю и католической Церкви…

            Если эти комиссары действительно находятся сейчас в Лаураке, и если Арнот, рыцарь и совладелец Гайя вместе со своим братом Пейре на самом деле отправился туда, то он тоже, конечно, сделал это с намерением присягнуть на верность королю – и той Церкви, которая осудила его мать и брата…

            - Значит, это для того, чтобы принести присягу верности королю…

            Эрмессент еще ближе придвинулась к золовке. И когда она сделала это движение, рукав ее рубахи соскользнул. Айменгарт увидела синяк, который, словно браслет, охватывал худенькое запястье Эрмессент.

            - О, Эрмессент, сестра моя…

            Она погладила эту руку и нежно прижала ее к своей щеке.

            - Так вот почему ты хотела со мной поговорить, это из-за ударов, которыми тебя награждает твой муж. Я уверена, что со времени твоего прибытия Арнот плохо обращается с тобой, и ты с ним несчастлива…

            - Это правда, что он меня бьет, уже много лет он меня бьет. Но это не из-за его ударов я хотела с тобой поговорить… Я думаю, то есть мне кажется, насколько я знаю… я думаю, что я ношу его ребенка!...

            Три дамы де Гайя ожидали сеньора, собравшись в тепле очага в сутул их дома. После обеда Айменгарт отвела золовку к Гайларде. Эрмессент была такой худенькой, хрупкой, еще юной, и так страшилась самой мысли о будущих родах. Ткачиха ее осмотрела и утешила. Она дала ей множество советов, чтобы беременность протекала хорошо, и объяснила Эрмессент, что ее ожидает. Вернувшись в дом, Айменгарт приготовила золовке купель с травами, которые дала ей Гайларда. Она хотела сделать всё, чтобы успокоить мятущийся дух золовки. Она хотела быть ей вместо матери, испытывая облегчение от того, что может быть полезной и заглушить собственную боль.

            Арнот прибыл поздно. Его лицо было непроницаемым. Он уселся за стол, не глядя на женщин, и потребовал, чтобы жена принесла ему вина. Эрмессент бросила взгляд на Элис, но послушно поднялась и поставила кувшин и кубок перед мужем. Ее движения были медленными и немного неуверенными. Наступило молчание – ни Арнот, ни женщины не говорили ни слова. Он опрокинул кубок вина одним глотком.

            - Ладно, мать. Скажи мне уже все, что ты хочешь сказать. Я полагаю, что вы не сидите здесь просто так, не делая ничего полезного.

            - Почему ты повышаешь на нас голос? Может, ты чувствуешь себя в чем-то виноватым? Например, в том, что ты нарушил наш долг и запятнал честь нашей семьи?

            - Насколько я знаю, ты – единственная осужденная в нашем доме, не считая моего брата, который бросил нас и прячется неведомо где, и не считая тех, кто виновен, но пока не осужден…

            Арнот быстро овладел собой, и его голос обрел обычную мягкость. Однако угроза в его лживо-любезном тоне все равно чувствовалась. Элис сжала в кулаке складки своего блиота до такой степени, что костяшки пальцев побелели.

            - Арнот, ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Скажи мне, что ты сегодня сделал?

            - Что я сегодня сделал? Хорошо, раз вы желаете знать, то, как и почти все рыцари Лаурака и окрестностей, я согнул спину перед комиссарами короля, этого Людовика, которого они называют Святым. Я согнул спину, да, я поклялся ему в верности, на святых Евангелиях, и я поклялся, что буду сражаться против всех, кто выступит против его власти. И я сделал еще хуже. Как и все прочие, я поклялся помогать католической Церкви в ее борьбе с еретиками, их верующими и теми, кто их защищает. Вот что я сделал сегодня!

            - Ты действительно не мог сделать ничего другого? – спросила его мать более мягким, чем прежде, тоном.

            - Ну да, у меня не было иного выхода, мать. Буду я соблюдать эту клятву или нет, но это была неизбежная необходимость. В доказательство я приводил тебе то, что все рыцари и сеньоры из Лаурагес и других мест сделали это – однако они продолжают принимать еретиков. И вместо того, чтобы упрекать меня, вы, мои три дорогие дамы, должны понять, что благодаря мне наша сеньория еще не пропала, в отличие от стольких других, и что вы мирно живете в нашем доме. Да, вы должны понять, что я действую вовсе не так, как этот кровожадный упрямец, которым является мой брат, сражающийся за проигранные дела и тем самым еще больше усугубляющий наше положение, вместо того, чтобы хотя бы принять вид покорности, чтобы спасти то, что еще можно спасти. К тому же, я также даю вам совет – нет, я у вас требую – прекратить всякие посещения еретиков. Поскольку, будьте уверены, что после покорения графа Тулузского инквизиторы вернутся снова. А наша семья и так уже скомпрометирована, и будет одной из их первых целей.

            - Возможно, в конце концов, ты и прав, - поколебавшись, ответила Элис, - Но я прошу уважать твоего старшего брата и не говорить о нем такие вещи.

            Айменгарт отвернулась, поворачиваясь спиной к своему деверю. Она потерла руки над огнем очага и пробормотала в пламя:

            - Никогда, нет, никогда я не покину своей веры и своей Церкви. И я никогда не покину Гайларду, и в особенности, своего Пейре, какова бы ни была цена.

            Арнот быстро налил себе еще вина и снова выпил его одним глотком.

            - Идем спать, Эрмессент, я устал!

            Повернувшись к своему деверю, Айменгарт увидела, как он схватил жену за тоненькую руку, заставляя ее следовать за собой. Ее молочно-белая кожа тут же покраснела от этого болезненного сжатия. Эрмессент потупила глаза и последовала за Арнотом.

            Элис подложила полено в огонь. Пламя поднялось вверх и отразилось в ее глазах, блестящих от слез. Внезапно она сбросила плащ, оторвала желтые кресты и швырнула их в пламя, которое тут же их пожрало.

            - Если бы только Пейре был вместе с нами…