(no subject)

[credentes]

 

28

С  САМОЙ  ВЫСОКОЙ  ОГНЕННОЙ  БАШНИ

 

«Где те люди со взглядами без век

Бежавшие однажды от тебя

С самой высокой огненной башни»

Анри Гугот, «Монсегюр»

 

Все закончилось еще до Пасхи – удушливый дым рассеялся, а пепел проклятых был брошен в Гаронну. Тулуза могла праздновать Страсти и Воскресение Господне очищенной от всякой скверны и смрада ереси. В кафедральном соборе, под сводами которого раздавался перечень грехов и звучал праведный гнев приговоров, теперь можно было возносить гимны благодарности за христианский народ, воссоединенный с самим собой и с Богом… Благодаря генеральному Сермон инквизиторов и епископов и искуплению грехов массовыми кострами. Может быть, и нашлось несколько сильных духом, посмевших решиться на дерзновенное сравнение между Страстями Господними, которые должны были как раз отмечаться в следующую пятницу, Страстную Пятницу, 17 апреля, и мучительной смертью, которую претерпели все осужденные… Осужденные, которые были словно подобраны по принципу «каждой твари по паре» - муж и жена, мать и сын, молодые, вдовы и старики. Те, кто кричал, что он не хотят умирать. Но так же и те, кто умер, не жалуясь. Но все они умерли смертью, которую Бог весть почему принято называть «христианской»… В некоторых случаях мы даже говорим о мученичестве. Кто знает… Кто знает, что было у народа Тулузы в голове и сердце, и, может быть, кое-кто сжимал кулаки в карманах. Этого даже инквизитор не имел возможности узнать. Но историк нынешних дней может над этим поразмыслить…

 

Еретик

 

Пейре Отье выслушал свой приговор 9 апреля 1310 года . Это было четыре дня спустя после торжественного и слишком перегруженного «сеанса» пятого воскресения Великого Поста. Он был один. Можно задать вопрос, почему? Может быть, инквизиторы пытались особо выделить пример Старшего, главного еретика, специально собравшись ради него, чтобы лучше преподнести его дело. Но зачем нужно было ждать целых четыре дня? К примеру, длинное генеральное Сермон Жака Фурнье 12 августа 1324 года длилось без перерыва до понедельника 13 числа. В четверг 9 апреля, чтобы «почтить» Пейре Отье, в кафедральном соборе Тулузы собрались все те же власти, что и в предыдущее воскресенье. Инквизитор Каркассона Жоффре д’Абли сидел рядом со своим тулузским собратом. Но чем же и тот, и другой занимались в оставшееся время, между 5 и 9 апреля? Самый правдоподобный ответ таков, что именно в это время шестнадцать рецидивистов, переданных светской власти, были сожжены маленькими группами или же все вместе. И бремя этих массовых казней в памяти и сознании должно было еще больше отяготить атмосферу предания смерти ересиарха.

Свидетельство Гийома Сикре, который знал только одного товарища Старшего, умершего вместе с ним на костре, а именно Пейре Гийома из Прюнет, очень красноречиво в этом смысле. По идеальной инквизиторской логике, первой на казнь отправлялась партия верующих рецидивистов. А следующая и более торжественная очередь была «зарезервирована» для собственно говоря еретиков – потому что нераскаявшийся приравнивался к еретику, то есть к Доброму Человеку. Вполне возможно, что оба осужденных с отсрочкой, Добрый Человек и нераскаявшийся, были принуждены присутствовать на казни своих адептов.

Но в четверг 9 апреля 1310 года Добрый Человек Пейре Отье был один перед своими судьями, выслушивая свой приговор. На трибуне, между обоими инквизиторами, восседали два викария епископа Тулузы – Этьен де Пор и Арнод де Виллар. Из текста приговора следует, что среди свидетелей присутствовали девять из двенадцати капитулов Тулузы, королевские офицеры сенешальства высокого ранга, множество аббатов и архидиаконов, крупные юристы, доктора права и установлений, многочисленные Братья-Проповедники, в том числе и socii самих инквизиторов – все они находились перед огромной толпой мирян и клириков.

 

Как мы установили…из твоей исповеди, а скорее, исповедания, столь же преступного, как и кощунственного, что ты, Пейре Отье, некогда нотариус и житель Акса, что в Сабартес, епархия Памье, который был пойман и арестован в епархии Тулузы, где в последние годы ты множество раз совершал преступления ереси… извращая католическую веру своими лживыми догмами, и наконец, что ты, Пейре Отье, будучи явным еретиком, уже на протяжении многих лет придерживался и соблюдал, и сейчас ты заявляешь о том, что придерживаешься и соблюдаешь правила жизни секты, обряд и веру, или, скорее, лицемерие людей, претендующих на то, что они одни являются добрыми христианами, и которых святейшая Римская Церковь преследует и осуждает под именем совершенных еретиков или утешенных, но точнее сказать, безутешных. [1]  

 

Тон задается обычной игрой слов специфического юмора в инквизиторском стиле, когда на хорошей латыни противопоставляются исповедь и исповедание (веры), вера и лицемерие (fides/perfidia), утешенные и безутешные. Мы уже упоминали о том факте, что приговор Пейре Отье, разработанный в канцелярии Бернарда Ги, является сокращенным, но полным резюме заблуждений, которые католические полемисты традиционно приписывали ереси. Каждый пункт доктрины тщательно рассматривается, практически ничего не забыто. Инквизитор подтверждает, что все это засвидетельствовано в судебном порядке и прозвучало из уст самого Пейре Отье. Разумеется, все формулировки являются обобщенными и явно несут на себе отпечаток антикатарской культуры инквизитора; но также очевидно, что Пейре Отье в целом подтвердил все это собрание «заблуждений» - как веру в двух богов (но вряд ли бы он сам стал применять столь лапидарное выражение «о двух богах», противоречащее Писаниям катаров) и двух творениях, одном благом и другом дурном:

 

… создание видимых и телесных вещей не является делом рук, как ты утверждал, ни Отца Небесного, ни Господа Нашего Иисуса Христа, но дьявола или Сатаны, злого божества, которого ты называл богом века сего, творцом и князем этого мира.

 

Далее следует очень сильная формулировка, противопоставляющая не только два творения, но и две Церкви, которые им служат. Была ли она слово в слово произнесена  Добрым Человеком под сводами Дома Инквизиции? Хотя множество терминов, использованных в приговоре, весьма характерны для инквизиторского стиля, этот текст очень похож – и сопутствующие проклятия это только подчеркивают – на катехуменальную проповедь, которую Пейре Отье сказал более десяти лет назад для Пейре Маури: «есть две Церкви, одна бежит и прощает, а другая владеет и сдирает шкуру»:

 

Ты измыслил, что есть две Церкви, одна благая, твоя секта, о которой ты говоришь, что это – Церковь Иисуса Христа, и придерживаясь ее веры, каждый может достичь Спасения, а без нее никто не может этого сделать; и другая, злобная Церковь Римская, которую ты бесстыдно назвал матерью блуда, базиликой дьявола и синагогой Сатаны…

 

Среди списка пунктов катарской ереси, которые излагаются в приговоре, в разделах о католических таинствах крещения, брака и исповеди, но также воплощении, воскресении тел и иерархии Римской Церкви, мы обнаруживаем очень оригинальную тему, которая порождена довольно высоким полетом мысли, и которую, без сомнения, можно приписать исключительно Пейре Отье [2]. Впрочем, кажется, таково мнение и самого инквизитора, который отмечает в этом пункте, что еретик «догматизировал» - то есть внес некоторую инновацию по отношению к кодифицированному канону ереси, которым располагала Инквизиция. Эта тема касается Девы Марии.

 

Ты лживо утверждал, что святая Мария, мать Господа Нашего и Иисуса Христа, никогда не была женщиной из плоти и крови, но твоей Церковью – твоей и твоих единоверцев, и о которой ты говорил, что она является истинным покаянием, и все это ты лживо измыслил в своем неблагочестии и тщеславии, и ты догматизировал все это, как некую Деву Марию во тьме…

 

Дева Мария во тьме – символ Церкви Божьей в этом мире, под прицелом властей мира сего. Но всегда непобедимая и сияющая. Этот образ столь красивый и сильный! Особенно в те времена, когда, с точки зрения Добрых Христиан, тьма мира сего более, чем когда-либо, пыталась поглотить и пожрать «свет, который во тьме светит». Может быть, именно этот образ Пейре Отье, нотариус из Акса, ставший Старшим последней организованной катарской Церкви, именитый человек, ставший человеком Божьим, пытался хранить в себе в тот момент, когда слушал, как Инквизиция – которая представляла власть мира сего – произносила приговор, предававший его на костер светской власти, как еретика, отказавшегося от обращения?

 

Товарищи

 

Инквизиторы сделали все, чтобы это событие получило как можно больший резонанс. Толпа, собравшаяся, чтобы выслушать, как осуждают еретика и проклинают его взгляды. Толпа, собравшаяся, чтобы посмотреть, как его сжигают. Мы не знаем, до какой степени добровольно приходил туда христианский народ – людей просто приглашали туда или их принуждали приходить туда, чтобы посмотреть на назидательный спектакль. Проповедники и приходские священнослужители представляли для Инквизиции обычное звено ее деятельности. Провозглашенные служителем с кафедры вызовы в суд прихожан, призывы к свидетелям против подозреваемых или для защиты памяти мертвых от опасности эксгумации; провозглашенные с кафедры торжественные увещевательные послания, призывающие людей доносить на еретиков. Угрозы, которые звучали с тех же кафедр: отлучение за отказ доносить… отлучение за отказ предать… отлучение за молчание, если ты что-нибудь знаешь… Торжественные сеансы Генеральных Сермон Инквизиции с неизбежной вереницей костров, на которые там осуждали, точно таким же образом распространялись по всем приходам. Тем, кто участвовал в этом, обещали отпущение грехов. А сами казни получали дополнительную «рекламу» от светских властей, которые оглашали о них в виде публичных объявлений на площадях и перекрестках.

Поэтому можно, не ошибаясь, предположить, что в тот четверг 9 и в пятницу 10 апреля толпа массово собралась вокруг старого кладбища, над которым навис массивный силуэт кафедрального собора – места, где должны были сжечь еретика – разве что эта сцена разворачивалась на берегах Гаронны. Шестнадцать рецидивистов, осужденных 5 апреля, возможно, были сожжены между понедельником и средой. Для общественных властей – королевских и муниципальных – было достаточно времени, чтобы организовать все необходимые меры по обустройству, по транспортировке дров, по сооружению костров, по сопровождению осужденных под охраной из квартала Инквизиции до кафедрального собора, по надзору за тем, как проходят все работы, наконец, по очистке и уборке пепла и мусора и доставке всего этого к Гаронне, то есть, через всю Тулузу, с помощью телег и тачек. Мрачные шествия туда и сюда колонн живых и мертвых по улицам города.

Рецидивисты не могли спасти свою жизнь – разве что их могли исповедать и уделить евхаристию, если они выказывали свое раскаяние. Нераскаявшийся Пейре-Гийом из Прюнет в любом случае был обречен на смерть. Его должны были сжечь в одно время с Пейре Отье и, кроме того, он был рецидивистом. Удивительный парадокс инквизиторской юриспруденции: Пейре Отье, который никогда до своего ареста не давал показаний перед инквизитором, никогда не исповедовался в ереси, никогда «в первый раз» не воссоединялся с Церковью, не был рецидивистом: он никогда не «впадал вновь» в преступление, от которого он никогда не отрекался. Таким образом, он вполне имел возможность отречься in extremis перед костром, как это сделал Добрый Человек Раймонд Фабр и, так же, как и он, спасти свою жизнь в вечном заточении Мура. Его приговор четко на это указывает.

 

Как еретика мы передаем тебя в руки светской власти, с той оговоркой, что если ты пожелаешь обратиться и вернуться к единству с Церковью и оставаться в этом единстве всю свою жизнь, мы сохраняем за собой полную власть и возможность наложить на тебя, по причине того, что ты сделал в области ереси, наказание и спасительную епитимию.

 

Но Пейре Отье умрет как добрый христианин, не отрекаясь от своей веры, в своем духовном облачении Старшего, Пейре из Акса. Умрет свободным. Он выбрал костер и, если можно так сказать, поставил последнюю подпись под своей верой. В этом смысле его судьба является менее горестной, чем судьба верующих рецидивистов, которые не имели ни выбора, ни возможности получить утешение, чтобы хотя бы спасти свою душу. Это последнее свидетельство в их жизни, потраченной на защиту веры Добрых Людей, которое они вынуждены были дать. Умирали ли они, проклиная тех, из-за которых они здесь оказались, их дома были разрушены, их семьи истреблены, а сами они вынуждены умереть самой жестокой и постыдной смертью? Отвергали ли они память о подпольщиках, которые не смогли их поддержать? Умирали ли они в гневе, проклиная Инквизицию и неправедные власти мира сего, преследующие невинных? Умирали ли они в надежде, что, возможно, само присутствие рядом с ними Доброго Человека Пейре, который «имеет большую власть спасать души» освятит их смерть и откроет им дорогу к спасению? Могли ли они в тот или иной момент находиться рядом с Пейре Отье, и мог ли он со своей стороны попытаться поговорить с ними, или хотя бы издалека благословить их? И даже тайно дать им утешение?... Но мы начинаем давать волю фантазии, тем более, что речь идет о сакрализированном персонаже, как с точки зрения жертв, так и палачей, и это погружает нас в еще больший иррационализм. К сожалению, наше полное неведение об условии содержания осужденных не дает нам возможности проверить некоторые гипотезы. Но все же…

            Конец шестнадцати рецидивистов остается для нас темным, но я искренне спрашиваю себя, не умер ли Пейре Гийом из Прюнет, последний товарищ Старшего, разделивший с ним костер, христианином? То, что вызывает во мне эту мысль, происходит из самой формулировки его приговора. Заявив перед инквизитором о своем нераскаянии, он произнес исповедание катарской веры, «в которой он хочет жить и умереть», что явственно напоминает специфическую терминологию заключенных в тюрьму Добрых Людей в области их обета правды. То есть вместо того, чтобы подтвердить доктринальный каталог ересей, нераскаявшийся использует следующую формулировку: я верю в то, во что верит Пейре Отье; я верю в то, во что верит Церковь Пейре Отье. Даже когда инквизитор спрашивает его об очень конкретных вещах, например, евхаристии, он отвечает с той же сдержанной осторожностью: «Что касается таинства на алтаре, то [я] верю в то, во что верит Пейре Отье, и ни во что другое, а [я] слышал, что Пейре Отье говорил, что это вовсе не тело Христово».

            Конечно, вполне возможно, что осторожность и лаконизм Пейре Гийома скрывает теологическую неосведомленность простого верующего, который не хочет вступать на слишком зыбкую почву. Но этот человек был подпольщиком со стажем, который множество раз слушал проповеди Добрых Людей, начиная с Пейре Отье, и который с легкостью мог повторить их формулировки. Мы вскоре увидим, как другой верующий его закалки, Пейре Раймонд дез Уго блестяще делает это. Бесспорно, что ответы Пейре Гийома из Прюнет, так, как передает их его приговор, отчетливо соответствуют системе самозащиты, используемой Добрыми Людьми, когда слишком напористые допросы ставили под угрозу их обеты правды: «Я верю во все, во что верит святая Церковь…». Также бесспорно, что это исповедание веры перед Инквизицией практически скопировано с речи Амиеля из Перль, который также перед Бернардом Ги, подчиняясь церковной иерархии, подтвердил, что он верит во все, во что верит его Старший, Пейре Отье.

            Получил ли Пейре Гийом из Прюнет тайное утешение от Пейре Отье? Мы не знаем точно, при каких условиях произошла их тайная встреча, где они могли это сделать, но все выглядит так, что под сводами дома Инквизиции между этими двумя людьми было заключено фундаментальное соглашение[3]: ученик, обреченный на костер, пожелал спасти свою душу и попросил Старшего принять его в срочном порядке в свою Церковь и в свою веру, так, чтобы он смог превратить свое страдание в счастливый конец. Это было что-то вроде consolament мученичества, наподобие того, о котором попросили 13 марта 1244 года, накануне массового костра, более двадцати верующих мужчин и женщин в Монсегюре. Поскольку Пейре Гийом, очевидно, уже давно заключил с Пейре Отье convenensa, то обряд мог быть очень упрощен и сокращен. После чего Старший не упустил возможности дать совет новому христианину, как хранить до самого конца, несмотря на ловушки и западни, достоинство Доброго Человека, чтобы достичь спасения. И в особенности, как без риска солгать, обмануть или обмануться отвечать на слишком точные вопросы инквизитора. Но также и как соблюдать до последнего предела, под руководством своего Старшего, религиозную дисциплину, то есть целостность церковной жизни.

            И я действительно чувствую, что на двойной костер, которым завершился приговор Пейре Отье, и в самом деле взошли два еретика – двое братьев в Церкви, Добрый Человек и его Старший. Пейре Гийом из Прюнет и Пейре Отье.

 

Память

 

            Разумеется, ни одного официального отчета о казни еретика и его компаньона не дошло до нас. Костер зажгли, возможно, всего лишь через несколько часов после вынесения приговора, в четверг 9 апреля 1310 года; или позже, на следующий день, 10 апреля, в пятницу, в день, который хорошо подходил для искупления; но мы не можем быть до конца уверены ни в дате, ни даже в точном месте казни. Будучи передаными светским властям, осужденные исчезали из поля зрения Инквизиции и ее нотариусов. Так, мы ничего не знаем о кострах Инквизиции, кроме разве что нескольких фрагментов королевских счетов – то есть документов из архивов светской власти. Вот сколько стоил костер для четырех рецидивистов в один апрельский день 1323 года в Каркассоне:

 

            Затраты на сожжение Раймонда Местра из Вильмустоссу, Берната Дебоска из Безье, Пейре Дежана из Нарбонны и Жана Кониля, жителя Безье, которые были сожжены в тот же день на песчаной отмели возле бурга Каркассона: за большие бревна 55 су и 6 денье; за хворост 21 су и 3 денье; за солому 2 су и 6 денье; за четыре столба 10 су и 9 денье; за веревки, которыми привязывали осужденных, 4 су и 7 денье; оплата палачу за каждого человека: 20 су (что составляет вместе 80 су); в целом: 8 ливров, 14 су, 7 денье. [4]

 

            Но вот и что-то конкретное. По чистой случайности до нас дошло нечто в самом деле удивительное для нас – но конечно не для авторов[5]. Несколько разговоров в таверне, внушающих определенные мысли; эти речи говорили люди на следующий день после костра. Не костра Пейре Отье, ни даже костра по приговору Бернарда Ги, но костра в Памье, на котором погибли Раймонд де ла Кот и Агнес Франку, два вальденса, родом из Дофине, сожженные по приговору Жака Фурнье 1 мая 1320 года. После костра еретиков. Разумеется, если бы эти разговоры в таверне не были бы столь критичны по отношению к инквизиторской-епископской власти, то о них не донесли бы так быстро, как это было сделано. Это исключительное свидетельство, хотя и несколько смягченное и обрезанное инквизиторским контекстом, предоставляет нам неожиданную возможность погрузиться непосредственно в менталитет и быт христианского народа, того самого, для которого предназначался этот поучительный и назидательный спектакль превращения ереси в пепел.

            2 мая 1320 года в тавернах города Фуа, у Жаума Карбоннье, у Пейре Кайрана, говорили о казни на костре, которая произошла накануне возле Памье, перед замком Аламанс, служившим Муром епископу Жаку Фурнье[6]. Людей, говоривших об этом, было несколько, и они переходили с одного места на другое. Кого-то из них видели, кого-то – нет, кому-то из них хватило соображения спрятаться – но повсюду распространялся слух о святой смерти осужденного (при этом ничего не говорили о женщине, казненной вместе с ним): «Когда его сжигали, и когда веревки, связывающие его руки, сгорели, он соединил руки, как будто молился Богу». Ужас перед огнем неожиданно произвел обратный эффект.

            Итак, еретик словно преобразился благодаря своей христианской смерти. Беренгер Эскулан вместе с несколькими другими людьми принадлежал к тем, кто был убежден, что он спас свою душу: «Поскольку он вручил свою душу Богу, то Бог принял его душу».

 

            … они спросили меня, присутствовал ли я, когда сжигали этого еретика. Я ответил, что нет, но я слышал, что когда веревки, связывающие его руки, сгорели, он соединил руки, чтобы молиться Богу, и это потому, сказал им я, что я считаю, что он вовсе не еретик, и что его душа была спасена. И те, кто был в этой таверне, ответили мне и спросили меня, как же этого человека сожгли за то, что он еретик, если он соединил руки, чтобы молиться Богу…[7]

 

            Беседующие в своих комментариях пошли еще дальше, они позволили себе критику. Беренгер Эскулан, который был в центре этих разговоров – хотя, по справедливости, как минимум каждый в этом участвовал, но именно его вызвал на допрос инквизитор – заявил, что он прекрасно знает, почему сожгли этого еретика: потому что он бросал тень на римский клир собственным благочестием, да еще и осмелился критиковать его: «Это за то его сожгли, что он был хороший клирик, который порицал других клириков». В разгаре дискуссий в таверне Пейре Кайрана мы даже видим – и это открывает для нас некоторые перспективы по поводу менталитета средневековых людей – ставится под вопрос сам принцип смертной казни: «И поскольку говорили, что этот Раймонд [сожженный вальденс] говорил, что ни один злодей, какие бы злодеяния он ни совершил, не должен быть осужден на смерть, и Беренгер говорил, что ни один злодей не может быть осужден на смерть…»

            Короче говоря, мы словно чудесным образом попадаем в другую реальность, в повседневную жизнь средневековой «улицы», тысячи и тысячи слов которой были унесены словно дым. А вот дерзкие речи Беренгера Эскулана и его друзей сохранились, благодаря доносам – и были записаны – как произнесенные публично, в таверне, среди людей, которым не слишком можно было доверять, ведь там находились клирики и даже нотариус. Впрочем, жена Беренгера, которая тогда подавала вино у Пейре Кайрана, немедленно призвала неосторожных к порядку: «Услышав это, я сказала своему мужу и этим людям, чтобы они замолчали, и мой муж вышел из таверны, потому что он не хотел этого слушать». Можно только представить себе сегодня всё, о чем тогда говорили у домашнего очага, и что укрылось за глухими стенами. Этот единственный отголосок бесед на следующий день после костра позволяет нам, по крайней мере, не считать христианский народ Тулузы, Фуа и Каркассона послушной отарой, которая единогласно идет посмотреть на казнь на костре.

            Конечно же, тысячи свидетелей говорили между собой о костре еретика Пейре Отье. Возможно, на некоторых даже донесли, как на Беренгера Эскулана. Но ничего не сохранилось, потому что материалы допросов, как в Тулузе, так и в Каркассоне исчезли. Однако, вопреки всем ожиданиям, осталось приглушенное эхо, даже через десять лет. Пейре Отье, Старший Пейре из Акса, не был полностью забыт, потому что в мире, который он знал, у него оставались верующие. Рассказы о нем хранились и передавались, пока понемногу не стали легендами, которые, в свою очередь, затонули с последней памятью о ереси.

            Зимой 1321-1322 года, вдали от Тулузы, пастух Пейре Маури оставался добрым верующим, который передавал другим проповеди Добрых Людей. Последний из них, Гийом Белибаст, тоже был пойман, передан Инквизиции Каркассона и сожжен своим светским властителем, архиепископом Нарбонны. Пейре Маури, пребывая на зимних пастбищах на валенсийской стороне, в ненадежной безопасности королевства Арагон, знал, что он один из последних людей, которые хранят еще эту память: он отчаянно пытался воспитывать в вере исчезнувших Добрых Людей молодых пастухов из своих краев.

            Множество раз он проповедовал по ночам для Гийома Бэйля из Монтайю возле угасающего очага. Пейре разъяснял ему некоторые основные моменты веры, начиная с того, что среди преследователей и преследуемых Добрые Христиане всегда будут преследуемы[8] : «Гийом и те, кого преследуют, имеют лучшую веру, чем те, кто гонит и преследует». Он также сказал ему, что не стоит гордиться знанием Писания, которым владеют клирики Римские – начиная с этого епископа-инквизитора Жака Фурнье, страх перед которым тогда царил в графстве Фуа, «ибо те, которых называют еретиками, знают гораздо больше, чем они». В особенности, Пейре Отье.

 

            Пейре Отье, еретик, которого сжег этот епископ, был гораздо ученее, чем он. И [Пейре Маури] добавил, что Пейре Отье, когда его сжигали, сказал, что если бы ему позволили говорить и проповедовать народу, то он всех бы обратил в свою веру [9] .

 

            Конечно, совсем молодой пастух, которым был Гийом Бэйль в 1321 году, немного перепутал инквизиторов и сделал епископа Памье, который его допрашивал, ответственным за костер Пейре Отье – путаница, которую Пейре Маури в своей речи, скорее всего, не допустил бы. Конечно, мы знаем, что свидетельство самого Пейре Маури, такого честного человека, каким только можно быть, тоже не лишено неточностей и ошибок – как его рассказ об аресте его сестры Гильельмы одновременно с Пейре Отье. Но, разумеется, хороший пастух никак не мог быть свидетелем этого события: в апреле 1310 года его не было в Тулузе, но он готовился подниматься на пастбища вместе со своим стадом из Пючсерды на склоны Андорры. Вряд ли следует предполагать, что всё это он выдумал, но эпизод о последних словах Пейре Отье на костре явно является слухом агеографического характера, который циркулировал среди последней общины верующих в иберийской ссылке в 1310-1324 годах. Но разве этот слух не имел никакого основания? Эта история могла быть передана Пейре Маури его другом, Добрым Человеком Гийомом Белибастом, который мог услышать это от Доброго Человека Раймонда из Тулузы, пришедшего умереть за Пиренеями. Или эту историю мог принести любой беженец из Сабартес - как Раймонд Изаура из Ларната - или из Тулузен.

            На самом деле, вероятность подлинности этого события остается относительно небольшой. В действительности имеет значение только то, что даже через десять с лишним лет после костра Пейре Отье его образ, хранимый последними верующими, оставался именно таким. Это был образ Доброго Человека, достойного и твердого в вере, разумеется, даже тогда, когда он умирал в огне, но еще и несравненно более мудрого, чем инквизиторы Церкви Римской, которые его сожгли. И только огнем они могли заглушить его голос. Вера в силу собственных слов – проповеди Слова Божьего – слов, которые Пейре Отье возможно сказал перед костром – это и вера самого Пейре Маури. Ведь этот примерный верующий стоял в первых рядах своих осиротевших собратьев и все еще из последних сил отчаянно пытался хранить в памяти проповедь, придававшую смысл надеждам его юности. Хотя против этой проповеди выступил целый мир, священники не могли дать ей достойный ответ… «Это был хороший клирик, который критиковал других клириков, за это они его и сожгли…»

            Когда Пейре Маури проповедовал той ночью изгнания для юного Бэйля из Монтайю, вспоминал ли он о страстной беседе, состоявшейся однажды вечером между ним и Пейре Отье в Арке в прекрасные годы реконкисты:

 

            - Если вы следуете путем праведности апостолов, почему же вы тогда не проповедуете в церквях, как это делают священники?

            - Потому что Римская Церковь незамедлительно нас арестовала бы и сожгла.

            - Но почему же Римская Церковь так сильно ненавидит вас?

            - Потому что если бы мы проповедовали публично, Римская Церковь потеряла бы всех своих верующих: люди предпочли бы нашу веру, ибо мы не говорим ничего, кроме правды…

 

            Для Пейре Маури не оставалось никаких сомнений: если бы Пейре Отье был бы еще в этом мире, то он без труда мог бы противостоять епископу Жаку Фурнье.

            От сожженного вальденса остался христианский жест. После Пейре Отье осталась огромная тоска по его словам[10].

 

Подпись огнем

 

            В месяцы и годы, последовавшие за тем, как над Гаронной развеяли пепел – как шестнадцати рецидивистов, так и Пейре Гийома из Прюнет и Пейре Отье, религиозная полиция упорно продолжала свою работу, раскапывая все новые слои подпольной сети. В Тулузе генеральное Сермон весной 1312 года стало апогеем массового ужаса: пятьдесят осуждений на кресты, девяносто восемь осужденных на Мур, из которых шесть – на тесный Мур, одиннадцать посмертных приговоров, пять приговоров не явившимся в суд, тридцать шесть эксгумаций, шестнадцать разрушенных домов, но только пять костров рецидивистов. Так ушли из жизни последние рецидивисты, дававшие показания в 1305 году.

            Тесный Мур, в застенках, в кандалах и в одиночестве узилища стал еще более тесным, чем раньше. Всего лишь через несколько дней после казней в апреле 1310 года инквизиторская власть получила публичную пощечину самого дерзкого пошиба от Гийома Фалькета, великого проводника из Верден-Лаурагес и Раймонда де Верден, великого проводника из Тулузской Гаскони, которые со многими своими товарищами, осужденными весной 1309 года, смогли бежать из Мура Тулузы. Это был крупномасштабный коллективный побег. К тому же, оба зачинщика, осужденных на тесный Мур, должны были еще и разбить свои кандалы. Об этом побеге упоминается на полях реестра приговоров Бернарда Ги, где с одной стороны, как представляется, разъяренно, но, тем не менее, административно уточняется:

 

            Гийом Фалькет бежал из Мура лета Господня 1310, в 8-е календы мая в 6-е торжество [24 апреля 1310] разбив свои кандалы на октаву Пасхи…[11]

 

            Вместе с ним бежали Раймонд де Верден из Буийака, Бернат Алигюйе из Мирпуа-на-Тарне, его сын Гийом Алигюйе и Hispanus Фор, называемый Испанцем, из Вакюйе (заметим, что как раз настало время для побега этого брата Испанцев из Борна, иначе его бы тут же переквалифицировали в рецидивисты). Шесть беглецов одновременно: Пейре Изаб из Верден-Лаурагес, тоже бежал через несколько месяцев в день святого Фомы – 28 января 1311 года, но он следовал иными путями, которые, к несчастью, привели его обратно в Мур. Тогда как согласие между двумя проводниками – Гийомом Фалькетом и Раймондом де Верден – и четырьмя другими фигурантами, как и подготовка их «заговора», просто поражает. Возможно, беглецы – которых так никогда и не поймали – воспользовались суматохой, воцарившейся в длинных мрачных коридорах Мура Тулузы во время «поступления» шестидесяти одного нового осужденного после Сермон 5 мая? Совершенно ясно, что по крайней мере Гийом Фалькет и Раймонд де Верден для того, чтобы перепилить или разрезать кандалы в своих застенках, должны были иметь хотя бы нескольких сообщников на месте и очень хорошую поддержку извне.

            Таким образом, вполне возможно, после ужасного примера массового бегства 24 апреля Бернард Ги озаботился тем, чтобы установить суровый порядок в своем тюремном учреждении. Можно также предположить, что условия заточения Пейре Раймонда дез Уго и Серданы Фор, осужденных на тесный Мур во время генерального Сермон 5 апреля 1310 года, отныне были особо ужесточены – и стали для них невыносимыми.

            Что касается Серданы, называемой Эксклармондой, которая, возможно, была послушницей Доброй Женщины Жаметты, и спутник которой Пейре Бернье был сожжен как рецидивист в 1309 году, то ее имя упоминается только еще один раз в королевских счетах Мура Тулузы, где отмечалось, что 13 февраля 1322 года, закованная в кандалы в глубине застенков, она была еще жива – если это именно ее обозначают Sardane de Verduno[12]. В отличие от многих своих товарищей по несчастью, осужденных на простой Мур, ее приговор, кажется, впоследствии никоим образом не смягчали. Поэтому можно только себе представить, как она умерла в темноте и одиночестве после долгих лет жизни, которая ничем не отличалась от смерти. Но Пейре Раймонд дез Уго после трех лет такой жизни принял решение уйти из Мура «с высоты самой высокой огненной башни».

            Мы уже неоднократно встречались на страницах этой книги с этим человеком. Пейре Раймонд дез Уго – это брат Понса дез Уго, который со своей женой Бруной был сожжен как рецидивист за несколько дней до Пейре Отье. Семья была родом с хутора, носившего их имя – Уго недалеко от Тарабеля в Лантарес. Были ли они богатыми крестьянами? [13] Пейре Раймонд открыл мастерскую в Тулузе в первые годы столетия. В период великого возвращения о нем упоминают как об активном агенте Добрых Людей, настоящем проводнике, сопровождавшем Пейре Отье из Сабартес в Тулузен и присутствовавшем на собраниях Церкви Добрых Людей в Лиму, у Гийома Пейре Кавалье и Мартина Франсе. В самой Тулузе он был связан с различными очагами Церкви, у Раймонда Сартра в Базакле, у дамы Жентиль Барра, у Гильельмы Марти из Пруад. Именно он провожал Добрых Людей Пейре и Жаума на большое религиозное собрание в сады Сен-Сиприен. Он также вел их по дорогам в Борн, Буийак и Верден-Лаурагес. Будучи доверенным лицом Добрых Людей, он по случаю берег их денежные средства – как шестьдесят марабутенов и три денье золотом, которые он хранил в течение двух недель для Пейре Раймонда из Сен-Папуль. Арестованный и допрошенный в июле 1306 года, в связи с крупными расследованиями 1305 года, он почти ничего не сказал о себе самом. Вся информация, которую инквизитор понемногу собирал против него, происходила из признаний других верующих. Сам он ограничился тем, что признал факты, но исповедовался только формально, отказавшись что-либо прибавить к сказанному. Вот почему Пейре Раймонд остался в тюрьме «превентивно» [14] до генерального Сермон 5 апреля 1309 года, когда он был осужден, но не на костер, поскольку он не был ни рецидивистом, ни откровенным нераскаявшимся. Но он был приговорен к самому тяжелому в его случае наказанию – тесному Муру [15]

            20 сентября 1313 года, в кафедральном соборе Тулузы в отсутствие Бернарда Ги, инквизитора Тулузы, его заместитель, брат Раймонд де Жюмак при поддержке двух представителей епископа Арнота де Виллар и Барро де Прейссак собрались в срочном порядке, чтобы вынести приговор передачи в руки светской власти Пейре Раймонда дез Уго, которого отныне квалифицировали как еретика и вновь впавшего в ересь[16].

            После трех лет заточения в кандалах в тесном Муре великий верующий решил покончить с этим. В своих застенках он объявил голодовку. Он публично заявил, что отныне собирается жить и умереть в вере Пейре Отье. Ничто не могло заставить его изменить свое решение. Он оставил нам живой акт своей веры, несмотря на то, что он был записан и передан инквизиторами.

 

            Item, относительно Пейре Отье, которого ранее публично осудили как еретика судом Церкви, потом привели к костру и он был сожжен светской властью, а также относительно товарищей по секте и вере означенного еретика Пейре, ты говорил и утверждал, что они Добрые Люди и добрые христиане, которые придерживаются благой веры и благой секты, и что в ней ты хочешь жить и умереть… И ты говорил, что веришь, что означенный еретик Пейре Отье спасен.

 

            Его исповедание веры так, как оно помещено в его приговоре, достаточно подробно изложено в доктринальной области, и это коренным образом отличается от исповедания Пейре Гийома из Прюнет: последний тремя годами ранее выбрал умереть вместе с Пейре Отье и «в вере Пейре Отье» - и как новопосвященный, он опасался сбиться с пути праведности и истины. Наоборот, у Пейре Раймонда, верующего и свидетеля Добрых Людей, мы не видим никаких словесных предосторожностей, никаких мысленных оговорок. Он не пытается уклониться от сложных моментов их теологии. Стоя перед инквизитором, он позаботился о том, чтобы перечислить всё из их учения, чего он придерживается и во что он верит. Следует отметить, что он находился в тюрьме с 1306 года, то есть больше семи лет он не слыхал их проповедей. Но несомненно, что во мраке своих застенков, он помнил их «добрые слова».

            Исповедание катарской теологии Пейре Раймонда дез Уго изложено короткими сентенциями, ясными и сдержанными. В нем также рассмотрены и опровергнуты различные пункты римско-католической догматики: о таинствах брака, крещения и евхаристии («Что таинство на алтаре не является истинным телом Христовым, но просто хлебом»), о воскрешении в телах, о Страшном Суде, о творении, о власти римского клира отпускать грехи, о соборовании и воплощении. Непосредственно перед инквизитором великий верующий категорически отказался приносить присягу на Евангелии, также как и совершать крестное знамение. Интересно, что его формулировка катарского дуализма, кажется, даже лучше изложена, чем та, которая находится в приговоре Пейре Отье (вспомним о «двух богах»):

 

            Item, [ты утверждал], что благой Бог создал всё невидимое и нетленное, и что злое начало, то есть Люцифер, создало все видимые и преходящие вещи, и также человеческие тела.

 

            И даже если исповедание катарской веры Пейре Раймонда дез Уго не избежало основных инквизиторских правок, все равно в нем осталось как минимум то, что порождено сугубо личным вдохновением. Произошло ли это из-за отсутствия Бернарда Ги, а его менее опытный заместитель решил более точно записать речи еретиков? Некоторые формулировки на самом деле являются аутентичными, как например, это странное отрицание воплощения, которое, как кажется, является живым воспоминанием о проповедях Добрых Людей, и совсем не подходит к инквизиторским стандартам:

 

Item, о таинстве воплощения Сына Божьего ты утверждал в богохульной манере, что Бог никогда не входил в утробу [in utero] святой Девы Марии, но что Он [Сын Божий] сказал, что Его матерью, братом или сестрой Божьей есть всякий, кто исполняет заповеди Бога-Отца.

 

         После прекрасного образа Церкви Пейре Отье – Девы Марии, сияющей во тьме – это яркое, и с нашей точки зрения, немножко курьезное определение Святой Троицы подтверждает впечатление, что существовали проповеди Добрых Людей на эту тему более непринужденные, более красочные, более богатые, чем можно себе сегодня представить, глядя на стереотипы, зафиксированные в инквизиторских документах. И мы снова присоединяемся к этой ностальгии об утраченных словах, от которых после костров последних Добрых Людей осталось только эхо в речах Пейре Маури.

         Но для Пейре Раймонда дез Уго было недостаточно в глубине застенков жить в сознании веры, которую он хранил, несмотря на свое вынужденное отречение. Он нашел в себе силы заявить о ней перед инквизиторами, которые держали его в заточении, как если бы он хотел совершить публичное свидетельство и умереть за него. Именно он начал процесс, который вырвал его из молчания застенков, именно он спровоцировал собственное судебное слушание перед трибуналом, собравшимся в срочном порядке. Он знал, какой приговор его ожидает, и он действовал сознательно и по своей воле – даже можно сказать, добровольно: в тот момент, когда Пейре Раймонд дез Уго, наконец, предстал перед судом, а его приговор был подписан, он уже почти неделю объявил голодовку – то есть отказывался от хлеба скорби и воды страданий, которыми Инквизиция кормила его вот уже три года:

 

Item, ты добровольно решил избавить себя от телесной жизни и причинить себе смерть, и ты объявил воздержание, которое у еретиков называется endurа, и в этой endurа ты упорствуешь уже шесть дней, не принимая воды и пищи, и ты и далее отказываешься от еды, хотя тебя увещевали множество раз, ибо ты также хочешь вечной смерти с проклятыми.

 

            На самом деле, добрый верующий стремился именно к смерти в огне,  той, которая унесла стольких его братьев. А отказался он от другой смерти: от  медленной смерти в Муре, в стыде своего отречения 1310 года. У него не было иного средства продемонстрировать верность своим умершим братьям. Но, скорее всего, в отличие от Пейре Гийома из Прюнет, у него не было шансов находиться в заточении поблизости с осужденным Добрым Человеком, и он знал, что у него не будет хорошего конца, к которому он стремился, но которого он требовал с удивительным мужеством, граничащим с отчаянием:

 

Item, ты говорил, что если бы ты мог встретить на своем пути Пейре Санса, известного еретика, или кого-нибудь другого из его секты, то ты хотел бы быть принятым в их орден и секту, согласно их обычаю и их правилам, которые Святая Церковь Римская считает проклятыми и вредными, и которые она осудила. Ты говорил и утверждал множество раз, и вновь утверждаешь перед нами, что ты никогда не покинешь эту веру, которая является всего лишь лицемерием, но что ты будешь хранить ее, и в ней будешь жить и умрешь…

 

         Упоминание о Пейре Сансе означает, со всей вероятностью, что в 1313 году старый товарищ Пейре Отье был еще жив – и находился на воле. Для нас он исчезает из документов зимой 1311-1312 годов. А Пейре Раймонд дез Уго, непонятно каким образом в своем застенке – по крайней мере, непонятно для инквизиторов, которые держали в руках все средства информации, -  знал, что еще летом 1313 года Добрый Человек Пейре Санс не был пойман, вроде бы не умер от болезни[17], не был сожжен. Зато отныне он стал еретиком по определению – то есть тем, кто заменил Пейре Отье в воображении одних и надеждах других.

            Но, разумеется, рядом с Пейре Раймондом дез Уго не было Доброго Человека Пейре Санса, когда он умирал в огне. Его мужество тем более велико, что он даже не был уверен, спасет ли он свою душу[18]. Свое путешествие, 21 сентября 1313 года он совершил один. Но он был одним из тех, кто как Пейре Отье, как Пейре Гийом из Прюнет, и как многие другие поставили огненную подпись под реальностью своей веры в Церковь, которая не была Римской, поставили огненную подпись под своим еретическим выбором.

           

 

 

 

 

---

[1] Приговор Пейре Отье, еретику, B.G.Limb, р. 92-93. Этот приговор полностью переведен в приложении. Переводы приговоров Амиелю из Перль, Пейре Гийому из Прюнет и Пейре Раймонду дез Уго в моей книге Le choix heretique…, op.cit., p. 37-47.

[2] По этому поводу см. Roland Poupin, Les cathares et l’immaculee conception в сборнике под ред. Le Roy Ladurie Autour de Montaillou, un village occitan, Actes du colloque de Montaillou, 2000, Cahors, L’Hydre editions, 2001, p. 301-317.

[3] Архивы Инквизиции сохранили упоминания о таких тайных consolament, уделенных на расстоянии, из-за перегородки, за дверями и даже в церкви.

[4] Счет Арнота Ассалита… Comptes royaux, p.519 Счета 8690-8694.

[5] Беренгер Эскулан из Фуа был главным обвиняемым по этому делу и был осужден на Мур Жаком Фурнье. 

[6] Свидетели против Беренгера Эскулана, J.F. 151-153.

[7] Показания Беренгера Эскулана, J.F. 153-156.

[8] Заметим, что эта формулировка дословно фигурирует в вальденской проповеди на окситан конца Средневековья. Она очень явно соответствует словам Пейре Маури, переданных в показаниях перед инквизитором.

[9] Эта цитата, как и предыдущие, взята из показаний Гийома Бэйля перед Жаком Фурнье, J.F.838.

[10] Великий верующий Пейре Маури, арестованный в 1323 году, давал показания перед Жаком Фурнье в июле 1324 года. Именно он, с силой и достоинством отвечая перед епископом Памье, оставил нам в наследство утраченные слова Пейре Отье и других Добрых Людей.

[11] Culpa Гийома Фалькета, Тесный Мур, B.G.Limb, 13.

[12] Счет сенешальства Тулузского на Святого Иоанна 1322 года касательно ереси. Comptes royaux, p.84 счет 340. Поскольку Сердана была родом из Верден-Лаураге, ее могли назвать как de Verduneto.

[13] Несколько незначительных упоминаний об их имуществе находится в королевских счетах (сенешальство Тулузы), ibid.  

[14] Возможно, именно вследствие этого превентивного задержания после его показаний в 1306 году он избежал судьбы рецидивиста: освободившись после короткой исповеди в 1306 году, верующий такого типа, как он, несомненно бы, как и многие другие, тут же возобновил свои связи с подпольщиками.  

[15] Culpa Пейре Раймонда дез Уго, Тесный Мур, B.G.Limb, 68-69.

[16] Приговор Пейре Раймонду дез Уго, переданного в руки светской власти, B.G.Limb, 178-180.

[17] Кажется, у Пейре Санса было достаточно плохое состояние здоровья. В некотором количестве показаний в 1308-1311 годах он предстает во множестве случаев больным и лечится в домах разных верующих..

[18] В 1320-х годах Добрый Человек Гийом Белибаст, утешая своих верующих, уверял их, что если их настигнет смерть в отсутствие Доброго Человека, в ситуации, когда они предварительно заключили с ним convenensa, «духовный Добрый Человек, то есть ангел, придет спасти их душу». Мы не знаем, поддерживали ли Пейре Отье и Пейре Санс в своих верующих ту же надежду.