![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
credentes 13
НОТАРИУС И ГРАФ: ПОСЛЕДНИЙ АКТ
2 декабря 1322 года, Себелия Пейре, урожденная Гузи из Ларната, вдова Раймонда Пейре, скотовода из Арка, сообщила инквизитору Жаку Фурнье удивительнейшую информацию - сегодня мы сказали бы «бинго!» - о событии, происшедшем около двадцати лет тому:
Пейре Отье, этот еретик, сказал мне, как и моему мужу, Раймонду Пейре, когда он хвастался, что в его секте есть некоторые могущественные лица, которые приняли его веру, что покойный Монсеньор Рожер Бернат, граф де Фуа, заболев болезнью, от которой он умер, в зале замка Тараскона, где он умер, был принят им в его веру и секту еретиков через посредничество Гийома Байарта, и что он прошел через его руки в присутствии означенного Гийома Байарта. Еретик не называл других лиц, и не говорил, каким образом он попал туда, чтобы совершить еретикацию господина графа...[1].
( Свернуть )
НОТАРИУС И ГРАФ: ПОСЛЕДНИЙ АКТ
2 декабря 1322 года, Себелия Пейре, урожденная Гузи из Ларната, вдова Раймонда Пейре, скотовода из Арка, сообщила инквизитору Жаку Фурнье удивительнейшую информацию - сегодня мы сказали бы «бинго!» - о событии, происшедшем около двадцати лет тому:
Пейре Отье, этот еретик, сказал мне, как и моему мужу, Раймонду Пейре, когда он хвастался, что в его секте есть некоторые могущественные лица, которые приняли его веру, что покойный Монсеньор Рожер Бернат, граф де Фуа, заболев болезнью, от которой он умер, в зале замка Тараскона, где он умер, был принят им в его веру и секту еретиков через посредничество Гийома Байарта, и что он прошел через его руки в присутствии означенного Гийома Байарта. Еретик не называл других лиц, и не говорил, каким образом он попал туда, чтобы совершить еретикацию господина графа...[1].
( Свернуть )
Именно в своем замке в Тарасконе 2 или 3 марта 1302 года умер Рожер Бернат III, граф де Фуа. Ему наследовал сын Гастон I, граф де Фуа-Беарн. Что нам думать об удивительной информации, переданной в достаточно грубоватой манере Себелией Пейре?
На первый взгляд, она кажется абсолютно неправдоподобной. Рожер Бернат - великий князь своего времени, умелый и достаточно циничный адепт Realpolitik, который в течение всего своего правления пренебрегал, где мог, заключенными союзами и клятвами верности ради лучшего обеспечения интересов своей династии. Когда его настигла внезапная болезнь, он готовился к новой военной экспедиции за Пиренеи и был близок к королю Франции, на родственнице которого он женил своего наследника. Как в таких условиях можно вообразить, что он совершит столь неполитический жест и доверит свою душу мрачной еретической секте, отвергнутой Папой и королем? Но возражение появляется само собой, поскольку то, что произошло, вовсе не было политическим или публичным жестом, но очень интимной и приватной церемонией, в которой участвовал не князь, а умирающий человек с обнаженной душой в момент безжалостной искренности. И все, что произошло, было покрыто глубочайшей тайной.
Можно сказать, что у нас есть весьма обоснованные причины верить этой информации и придти к выводу, что граф действительно достиг счастливого конца, получив утешение из рук Доброго Человека Пейре из Акса - бывшего нотариуса Пейре Отье, который, во времена их юности, был его помощником и соучастником в вопросах пиренейской политики. Мы рассмотрим все эти причины.
Это свидетельство порождает много критики и вопросов. Прежде всего, это единственное свидетельство - ничто или почти ничто его не подтверждает. Стоит ли тогда с ним считаться? Однако, опять возникает довольно приемлемое возражение. Перед нами - приоткрытая тайна, компрометирующая тайна, о которой знали только трое людей: сам граф, который унес ее в могилу; свидетель и соучастник Гийом Байарт, у которого, разумеется, не было ни малейшего интереса озвучивать это событие; и, наконец, сам Добрый Человек, который однажды, находясь в кругу своих верующих, счел нужным рассказать об этом. То есть, тайну хранили, а не кричали о ней с крыш. Слух, дошедший до нас, это плод не менее тайного разговора. Ничего удивительного, что такое свидетельство всего лишь одно.
Однако такая информация сама по себе может быть плодом лжи или манипуляций. Если мы рассмотрим ее контекст, то гипотетически здесь могли соврать двое людей - то есть, просто выдумать это событие: сам Добрый Человек, чтобы просто похвастаться Себелии Пейре и ее мужу; Себелия Пейре инквизитору, чтобы очернить память Доброго Человека, втянуть в следствие графа де Фуа или Гийома Байарта. Третий участник, то есть инквизитор, тоже мог в большей или меньшей степени повлиять на свидетельницу, чтобы получить информацию против графа де Фуа или Гийома Байарта. Мы попытаемся коротко проанализировать эти различные возможности.
Если рассматривать само свидетельство, то поучительный рассказ о счастливом конце графа Рожера Берната исходит из уст самого Доброго Человека непосредственно после этих событий - самое позжее в 1303 году - и предназначен для ушей добрых верующих Арка, Раймонда Пейре и его жены Себелии. Но если исследовать все показание Себелии Пейре перед Жаком Фурнье в 1322 году, и особенно информацию, касающуюся Пейре и Жаума Отье, то она несет явный отпечаток злобы по отношению к Добрым Людям и стремления выказать покорность религиозным властям. Себелия приписывает Добрым Людям всю ответственность за происшедшие в ее жизни катастрофы - ее муж умер в Муре, все ее имущество конфисковано. Она пытается доказать инквизитору желание сотрудничать с ним, представляя Добрых Людей своей юности в черных негативных красках.
Но возможно, мы все же склонимся к тому, чтобы поверить в правдоподобность рассказа Пейре Отье.
Ложь Пейре Отье?
Мы сразу же можем исключить возможность лжи, исходящей из уст Пейре Отье. Если Добрый Человек был действительно открыт со своими верующими в Арке и привел им пример счастливого конца графа - значит, это правда. Преданный обету правды, который он произносил во время своего посвящения, Добрый Человек не мог солгать, и не перестать при этом быть Добрым Человеком. Среди всех категорий грехов против Бога и Евангелия, обесценивающих жизнь Добрых Христиан, грех лжи был наиболее показательным, наиболее постыдным. Они сами определяли свои монашеские правила как «путь праведности и истины». И если они хотели назвать одним словом путь Христовых апостолов, которым они следовали и подражали, то это отказ от лжи[2].
Мы ведь кроме того знаем, насколько этот абсолютный обет правды становился опасным для верующих, если Добрые Люди были пойманы Инквизицией. Отвечая на слишком прямые и точные вопросы, они не могли утаить правды, солгав через умолчание - даже если это означало выдать своих верных. Умелый проповедник и ревностный прозелит, Старший Пейре из Акса мог найти подходящие аргументы, чтобы привести к вере колеблющуюся женщину, даже использовав ее снобизм, но никогда не выдумывая того, чего не было.
Верный обету правды, катарский монах Пейре Отье не мог солгать. И то, что это было так, всю свою веру и искренность, Добрый Человек доказал своей страшной смертью, засвидетельствовав огненной печатью. И если здесь кто-нибудь и солгал, то это уж точно не Пейре Отье.
Ложь Себелии Пейре?
Ложь со стороны Себелии Пейре кажется не такой уж неправдоподобной, особенно когда думаешь о той злобе, которой она сочится, говоря о Добрых Людях своей молодости, и о рвении, которое она выявляет, оправдываясь перед инквизитором. Но именно данная ложь, втягивающая во все эти дела самого Рожера Берната III де Фуа, кажется немного абсурдной: она не играет никакой роли против Добрых Людей, и может оказаться опасной для самой свидетельницы - если она осмелилась оклеветать перед епископом Памье память графа де Фуа.
Может быть, Себелия Пейре решила использовать эту ложь против Пейре Отье? Но из ее слов можно вытянуть только то, что Добрый Человек похвастался тем, что может причислить лично графа де Фуа к своим адептам. Себелия не могла придумать настолько серьезного обвинения против графа де Фуа только для того, чтобы получить удовлетворение, прибавляя черту тщеславия к портрету еретика, осужденного и сожженного более десяти лет назад.
С трудом также верится в то, что вдова владельца многочисленных стад овец, осужденного за ересь, пыталась очернить графскую династию де Фуа и безнаказанно оклеветать память одного из наиболее ярких ее представителей, графа Рожера Берната III, или даже его бывшего судью в Сабартес и кастеляна Тараскона Гийома Байарта. Даже если между ней и покойным Гийомом Байартом были какие-нибудь старые, неизвестные нам счеты, она бы решилась на менее рискованную ложь, по крайней мере, в отношении графа де Фуа.
Представляется очевидным, что Себелия Пейре, под конец своих очень длинных показаний, возбужденная воспоминаниями, которые она уже сообщила инквизитору, осмелилась передать ему слухи о consolament покойного графа де Фуа его бывшим нотариусом, и о том, что она тогда верила в то, что это было хорошо.
Манипуляция Жака Фурнье?
Остается последняя возможность: что это признание было более или менее вынужденным, то есть продиктованным свидетельнице самим инквизитором. Но если подобные вещи могли, бывало, запятнать инквизиторскую институцию - и до такой степени, что против нее даже поднимались бунты, как «каркассонское безумие» - в этом случае мы можем полностью отбросить такую возможность.
Первой причиной этого является то, что использование подлых манипуляций такого рода очень трудно приписать столь ригористическому персонажу, как Жак Фурнье. Епископ Памье, бывший цистерцианский аббат и будущий авиньонский Папа, был, возможно, так же честен в своем служении, как Пейре Отье - в своем. Большая часть следственных дел, сохранившаяся в реестрах, которые он переписал сам, касается выявления лжесвидетелей, которым он назначал примерные наказания. Нам известна непримиримость, с какой лично он боролся против всего, что казалось ему кумовством. И если есть кто-нибудь, кого невозможно вообразить понуждающим к лжесвидетельству, так это Жак Фурнье. Епископ и инквизитор Памье, пастырь, ответственный в собственных глазах перед Богом, он был судьей суровым, но уж точно неподкупным[3].
Кроме того, даже если против ожиданий, этот ригористический цистерцианский инквизитор все же способен был пойти на компромисс с совестью, как это делали некоторые его доминиканские предшественники, по какой причине ему надо было изобретать такую немыслимую ложь? Какой интерес ему был обвинять в ереси покойного графа де Фуа? В 1322 г. время - с помощью Инквизиции - сделало свое дело. Ересь катаров, которая до 1260 г. еще могла казаться религиозным властям достаточно угрожающей, чтобы оправдать посмертное обвинение графа де Фуа - в данном случае Рожера Берната II - то теперь она осталась только в памяти и сердцах нескольких несчастных пастухов, доживающих свой век в застенках Инквизиции. Отныне Гастон де Фуа-Беарн был великим князем, покорным Церкви, и было чрезвычайно недипломатичным провоцировать очернение памяти его предка. Да и сам христианский народ графства теперь был лишен всяких недозволенных проповедей, и это выглядело бы непростительным насилием со стороны религиозных властей, да еще и в обстановке постоянного недовольства церковными податями. Трудно представить, что такой умный и искусный историчкский персонаж, как Жак Фурнье, позволил бы себе столь глупый и ненужный маневр. К тому же, мы не видим даже попыток каких-либо процессов против Рожера Берната III - ни одно из сохранившихся следственных дел не содержит сведений о религиозных взглядах покойного графа де Фуа, следовательно, заявление допрашиваемой из Арка не дало инквизитору никакой выгоды. Можно сказать, что бомба, неосознанно брошенная Себелией Пейре, не разорвалась.
Привлечь к делу Гийома Байарта?
Может быть, это запоздалое и ошеломляющее заявление Себелии Пейре связано с третьим персонажем великой тайны 1302 года, то есть с Гийомом Байартом. Можно предположить, что инквизитор в поисках компромата на бывшего близкого графу человека, мог подтолкнуть Себелию Пейре сказать это, поскольку в то же самое время (1321-1322 гг.), он начал новые процессы против того, что осталось от семьи Байартов. Но Жак Фурнье получил и так уже много доносов на Гийома Байарта, например, от Арнота де Бедельяка, и такие же доносы на него были еще пятнадцать лет назад перед каркассонской Инквизицией. Не было никакой нужды в 1322 г. дополнять все эти сведения фальшивым обвинением - реальных было вполне достаточно. И так уже начались новые процессы против бывших осужденных, получивших свое покаяние, и теперь рисковавших костром за рецидив.
В 1308-1309 гг. Гийом Байарт и его жена Лорда стали, как и следовало ожидать, мишенью расследований Жоффре д’Абли, инквизитора Каркассона[4]. Их зять, рыцарь Жордан де Рабат, умерший, получив утешение около 1308 года, был эксгумирован и сожжен. Королевские реестры отмечают, что в 1312 г. Лорда Байарт содержится среди других узников Мура Каркассона[5]. Потом последовали новые доносы: в 1316 г. Гийом Байарт, находящийся к тому времени на свободе, снова под следствием. В одном из показаний перед Жаком Фурнье упоминается, что в 1321 г. он находится (до какого времени?) в Муре Каркассона. В 1319 или 1320 г. инквизитор Памье сам ведет следствие по делу Лорды Байарт и ее дочери Матьюды, которых он опять арестовал и допрашивал. Но это все, что мы можем вычитать из документов. Этого достаточно, чтобы понять, с каким интересом Жак Фурнье мог, во время допроса Себелии Пейре, задавать ей вопросы о бывшем кастеляне Рожера Берната и его семье. Еще во время первого допроса, 14 ноября 1322 г., женщина сама подняла этот вопрос и назвала имена Гийома Байарта и его семьи в списке друзей Пейре Отье, о которых он ей рассказывал. Считал ли инквизитор, что эта информация о семье Байарт для него полезна? Себелия Пейре свидетельствовала еще и 2 декабря, «добавив к своей исповеди под присягой некоторые пункты, которые она вспомнила позже» [6].
Разные подробности и новая информация могла быть использована еще и против семьи де Ларнат, откуда, собственно, происходила Лорда Байарт: ее сестры Себелии, ее брата Фелипа; против дочерей означенной Лорды Байарт, начиная с Матьюды, и, наконец, против самого Гийома Байарта, выявляя его роль в ужасном событии еретикации покойного графа де Фуа. Бомба, брошенная вдовой скотовода, могла, собственно, и взорваться, но вновь мы не видим никаких причин ее выдумывать. Эта информация явно правдоподобна, но слишком неслыханна, и даже неудобна, чтобы быть использованной в суде. И скорее всего, Жак Фурнье счел ее именно таковой.
Смерть графа
С какой стороны мы бы не подходили к этому вопросу, гипотеза о лжи остается необоснованной: мы не можем реально определить, ни того, кому выгодно было выдумывать всю эту удивительную информацию, находящуюся в показаниях Себелии Пейре, ни, тем более, с какой целью. Наиболее вероятно, что этот слух, идущий от самого Пейре Отье, и против всех ожиданий дошедший до нас, имеет под собой веские основания. Следует сказать, что проделанный анализ дает нам возможность считать его абсолютно правдивым. Несмотря на кажущуюся авантюрность, нет ничего невероятного в допущении, что граф де Фуа, последний Рожер Бернат, получил хороший конец в своем тарасконском замке из рук Доброго Человека Пейре Отье.
Конечно, в 1302 г., в возрасте шестидесяти лет, граф Рожер Бернат III де Фуа являлся могущественным и уважаемым князем. Его политика, одновременно дерзкая и искусная, которую он вел то с королем Франции, то с королем Арагона, и дважды приведшая его к тюремному заключению, все же принесла свои дивиденды. Он принес оммаж королю Франции за все свое графство, он укрепил свои права на виконтство Кастельбо, а после 1290 г., когда его жена Маргарита стала наследницей, присоединил к графству Фуа виконтство Беарн. Хорошо продуманные союзы укрепили его влияние: он выдал замуж свою сестру Эксклармонду за арагонского принца, ставшего королем Майорки, свою дочь Констанцию - за маршала Леви-Мирпуа, выявляя политическую волю примириться с династиями французских завоевателей, и, наконец, женил своего сына Гастона на Жанне д’Артуа, застолбив тем самым место во французской королевской династии. Кроме того, графская династия явно оборвала все связи с катаризмом и стала обычной католической династией: уже два поколения графини и дочери де Фуа не становились Добрыми Женщинами, но шли в цистерцианские монастыри или становились фонтенврийскими приориссами.
Однако Рожер Бернат был последним отпрыском длинной линии еретического рода, о чем здесь уже неоднократно упоминалось. Почему же тогда нельзя предположить, что на ложе смерти граф пожелал вернуться к вере своей юности, и почувствовал нужду в Добрых Людях, или, по крайней мере, по совету Гийома Байарта, своего кастеляна, который был к нему очень близок, принял их помощь? Как не провести здесь хронологической параллели между двумя поколениями? Ореол еретического подозрения, окружающий его смерть, словно отражает то, что произошло пятьдесят лет тому со смертью его деда, Рожера Берната II. В обоих случаях - когда князья де Фуа, публично умерев смертью добрых католиков, тайно получили consolament Добрых Людей - присутствовал кто-то из старших графских офицеров, бальи или кастелян. Вспомним, до какой степени в катарском обществе до преследований практиковалось то, что Жан Дювернуа в шутку назвал «двойной страховкой для иного мира»: на ложе смерти, христиане в замках или хижинах получали по очереди и без особых внутренних противоречий евхаристию священника и consolament Добрых Людей, а их семьи почитали за честь сделать благочестивые пожертвования в тот и другой христианский орден.
Умер ли, получив утешение, за пятьдесят лет до Рожера Берната III, его дед, граф Рожер Бернат II, сын Доброй Женщины Фелипы де Фуа, муж Доброй Женщины Эрмессенды де Кастельбо, племянник Доброй Женщины Эксклармонды де Иль-Журден и брат Доброй Женщины Эксклармонды д‘Айю? Он умер католической смертью в 1241 г. и похоронен в цистерцианском аббатстве де Бульбонн, в семейной династической усыпальнице. Однако Инквизиция дважды интересовалась подробностями его смерти. В 1246 г. Бернард де Ко допрашивал по этому поводу бальи Тараскона Пейре де Гаррабета, известного доброго верующего. В 1263 г. бальи Мазера, Бернат де Флассиан - сильнее замешанный в это дело, поскольку присутствовал при последних минутах графа - был даже подвергнут пыткам с целью заставить его признаться, что Рожер Бернат умер, получив утешение. Разумеется, подобные вещи не были бы возможны без его активного участия, и скорее всего, так оно и было… Резкие протесты против действий Инквизиции как самого Берната де Флассиана, так и графа Рожера IV, который стал жаловаться Папе и королю, помогли замять это дело. Инквизиция не смогла сделать ничего, чтобы очернить память графа де Фуа, хотя сожгла останки его матери и деда. В то время она еще пыталась достать даже таких могущественных лиц - но после 1300 г. это было уже невозможно.
Подозрительная смерть Рожера Берната III происходила по практически идентичному сценарию.
Соnsolament графа Рожера Берната де Фуа
Наиболее впечатляющим в истории смерти и утешения Рожера Берната III, и главным обоснованием нашей гипотезы, являются особые связи, соединяющие трех участников этого тайного события: Доброго Человека, графа и его кастеляна. Нити доверия и, скорее всего, дружбы, без которых вряд ли что-либо подобное было бы возможным.
В самом деле, очень трудно вообразить себе consolament графа из рук, скажем, Доброго Человека Андрю из Праде, бывшего ткача из земли д’Айю - хотя, разумеется, формально этому ничто не мешает. Совсем другое дело, когда церемонию счастливого конца Рожера Берната проводит именно Пейре Отье, человек его круга и его мира, которого граф прекрасно знал и ценил как нотариуса и юриста в Сабартес, и который как минимум трижды в течение десяти лет оказывал ему помощь в ходе пиренейской политики. Но мы не будем к этому возвращаться. И для Доброго Человека граф был также близким.
Мы кратко излагали выше, какие связи близости существовали между графом и его кастеляном в Тарасконе, особенно в истории о том, как они обменивались разговорами о ереси. Те же источники, то есть следственные дела 1308-1309 гг. и 1320-1322 гг. говорят о еретических симпатиях богатого и знатного Гийома Байарта, судьи Сабартес, связанного со всей аристократией и катарской интеллигенцией высокогорного графства. Мы знаем это по красноречивым подробностям, переданным Жаку Фурнье в 1324 г. Арнотом де Бедельяком[7]. Сама Себелия Пейре, перед тем, как поднять трудный вопрос об активном участии кастеляна Тараскона в consolament графа, передает эхо рассказов Пейре Отье о том, как он смог заразить катарским благочестием жену кастелляна Лорду де Ларнат и ее двух дочерей, Рикарду де Миглос и Матьюду де Рабат[8]. Благодаря Жероту де Роде, мы можем представить себе, как происходило consolament графа, и особенно ответить на вопрос, оставленный без внимания Себелией Пейре: как Добрый Человек смог проникнуть в графский замок? Нотариус из Тараскона говорит Жоффре д’Абли, что слыхал, что его дядя Пейре Отье - но также Добрые Люди «Гийом Отье, его брат, Пейре Раймонд из Сен-Папуль и Праде Тавернье, которых Гийом Байарт принимал в своем доме, жили много дней в его башне. И также у него была еретическая книга» [9]…
Теперь мы уже знаем, что перед тем, как войти в залу замка Тараскона в сопровождении самого кастеляна к умирающему графу, Добрый Человек Пейре жил, ожидая подходящего момента, прячась в доме своего проводника. Мы не знаем точно, где находилось благородное жилище Гийома Байарта, но, скорее всего, его гордая башня возвышалась на самом высоком месте в городе, то есть, вблизи графского замка - недалеко от патрицианской резиденции де Роде, о которой На Бланка сказала, что она была «рядом с замком». Кастелян мог, таким образом, выждав момент, когда вокруг умирающего графа все утихнет, скорее всего, глубокой ночью, без особого труда привести Доброго Человека к его ложу. Во времена «золотого века» consolament графа де Фуа был бы, несомненно, торжественной и публичной церемонией - но той ночью с 2 на 3 марта 1302 г. риск скандала был слишком велик, и Гийом Байарт вряд ли мог препроводить к больному всех четверых Добрых Людей, прятавшихся в его башне. Это был тайный и очень интимный счастливый конец, связанный общей верой трех верных друзей - Пейре, Гийома и Рожера Берната.
Кстати, весьма возможно, что графиня Маргарита тоже была в курсе дела. Конечно, как урожденная дочь Беарнов, она не относилась к еретическому роду, подобно своему мужу. Катаризм был ей чужим. Но может быть, Рожер Бернат смог внушить ей немного естественной симпатии или хотя бы толерантности к христианству Добрых Людей. Фактически, Жан Дювернуа продемонстрировал, что после смерти своего супруга графиня де Фуа выявляла очень большое доверие Гийому Байарту, известному еретическому верующему, до такой степени, что сделала его чем-то вроде графского соправителя. И, кроме того, до конца своей жизни, она пыталась оставаться верной ценностям своего покойного мужа, стараясь по возможности противостоять деятельности Инквизиции на своих землях[10]. Ее сын Гастон I и невестка Жанна д’Артуа, по-видимому, не очень разделяли ее точку зрения. После смерти Гастона I в 1315 г. между двумя графинями, Маргаритой и Жанной, бабушкой и матерью малолетнего Гастона II, разгорается довольно жестокая борьба за влияние на него[11]…
Известно также, что в 1319-1320 гг., когда Гийом Байарт уже много лет «содержался за ересь в Муре Каркассона»[12], Жак Фурнье, скорее всего, из-за новых доносов, выдвинул обвинение его жене Лорде, которую он арестовал одновременно с ее дочерью Матьюдой[13]. К несчастью, не сохранилось даже следа от допросов обеих дам. Однако, допрашиваемый в 1320 г. передает нам очень интересную информацию, содержащую отзвук длительной борьбы, которую в то время вела Маргарита де Фуа-Беарн против Инквизиции:
Мессир Пейре, ректор Риу де Пелльпорт… сказал Монсеньору епископу, что он ошибается, преследуя людей графа де Фуа, вызывая их за ересь и арестовывая, поскольку это очень не нравится госпоже графине де Фуа… Монсеньор епископ ответил на это, что даже если графине де Фуа это не нравится, он будет исполнять свой долг, и из-за этого не перестанет делать то, что делает...[14].
Возможно, вдовствующая графиня пыталась, кроме всего прочего, защитить дам Байарт. Боялась ли она каких-либо разоблачений в отношении своего мужа, покойного графа? По-видимому, Жан Дювернуа прав, отмечая в этой враждебности к Инквизиции несомненную верность Маргариты памяти Рожера Берната. Вместе с этой графской парой исчезает еретический род династии де Фуа. Сама Маргарита умерла в 1321 г. Знала ли она, что Рожер Бернат III будет последним из графов, получивших счастливый конец из рук Доброго Человека: его бывшего нотариуса и юриста Пейре Отье - Старшего Пейре из Акса?
Но когда сам Пейре Отье шел уделять Рожеру Бернату счастливый конец, той мартовской ночью 1302 г., понимал ли он, что с этим знаменитым утешенным исчезнет последняя молчаливая поддержка, на которую его подпольная Церковь могла еще рассчитывать в этом мире? Граф был похоронен вместе со своими предками в аббатстве де Бульбонн; сам епископ Каркассона лично приехал участвовать в церемонии. Последний символ этой тайной истории: тем высокопоставленным прелатом был ни кто иной, как Пьер де Рошфор - Пейре де Рокафорт - наследник знаменитой династии Рокфоров из Монтань Нуар, которые столетием прежде подарили катаризму столько Добрых Мужчин и Добрых Женщин.
Рожера Берната де Фуа забыли далеко не сразу. В архивах Инквизиции можно найти следы памяти, которую покойный граф оставил в Сабартес. В этой людской памяти он предстает как разумный и справедливый князь, защищающий свой народ от своеволия Римских клириков. Его называли «добрым графом». В 1320 г., во времена Гастона II, внука Рожера Берната, башмачник из Унака публично заявлял в своей лавочке:
Клирики теперь видят, что в наших землях больше нет сеньора, потому что когда добрый граф был еще жив, клирики не требовали десятину и налоги так, как они это делают сейчас. Теперь настали времена графа, который позволяет им это делать![15].
Еще во времена французского пленения графа Рожера Берната в 1272-1273 гг., некие двое Добрых Людей в Тулузе сокрушались, что узником стал такой друг их Церкви, и что его отец граф Рожер, бывший до него, тоже очень сильно их поддерживал[16]…
На первый взгляд, она кажется абсолютно неправдоподобной. Рожер Бернат - великий князь своего времени, умелый и достаточно циничный адепт Realpolitik, который в течение всего своего правления пренебрегал, где мог, заключенными союзами и клятвами верности ради лучшего обеспечения интересов своей династии. Когда его настигла внезапная болезнь, он готовился к новой военной экспедиции за Пиренеи и был близок к королю Франции, на родственнице которого он женил своего наследника. Как в таких условиях можно вообразить, что он совершит столь неполитический жест и доверит свою душу мрачной еретической секте, отвергнутой Папой и королем? Но возражение появляется само собой, поскольку то, что произошло, вовсе не было политическим или публичным жестом, но очень интимной и приватной церемонией, в которой участвовал не князь, а умирающий человек с обнаженной душой в момент безжалостной искренности. И все, что произошло, было покрыто глубочайшей тайной.
Можно сказать, что у нас есть весьма обоснованные причины верить этой информации и придти к выводу, что граф действительно достиг счастливого конца, получив утешение из рук Доброго Человека Пейре из Акса - бывшего нотариуса Пейре Отье, который, во времена их юности, был его помощником и соучастником в вопросах пиренейской политики. Мы рассмотрим все эти причины.
Это свидетельство порождает много критики и вопросов. Прежде всего, это единственное свидетельство - ничто или почти ничто его не подтверждает. Стоит ли тогда с ним считаться? Однако, опять возникает довольно приемлемое возражение. Перед нами - приоткрытая тайна, компрометирующая тайна, о которой знали только трое людей: сам граф, который унес ее в могилу; свидетель и соучастник Гийом Байарт, у которого, разумеется, не было ни малейшего интереса озвучивать это событие; и, наконец, сам Добрый Человек, который однажды, находясь в кругу своих верующих, счел нужным рассказать об этом. То есть, тайну хранили, а не кричали о ней с крыш. Слух, дошедший до нас, это плод не менее тайного разговора. Ничего удивительного, что такое свидетельство всего лишь одно.
Однако такая информация сама по себе может быть плодом лжи или манипуляций. Если мы рассмотрим ее контекст, то гипотетически здесь могли соврать двое людей - то есть, просто выдумать это событие: сам Добрый Человек, чтобы просто похвастаться Себелии Пейре и ее мужу; Себелия Пейре инквизитору, чтобы очернить память Доброго Человека, втянуть в следствие графа де Фуа или Гийома Байарта. Третий участник, то есть инквизитор, тоже мог в большей или меньшей степени повлиять на свидетельницу, чтобы получить информацию против графа де Фуа или Гийома Байарта. Мы попытаемся коротко проанализировать эти различные возможности.
Если рассматривать само свидетельство, то поучительный рассказ о счастливом конце графа Рожера Берната исходит из уст самого Доброго Человека непосредственно после этих событий - самое позжее в 1303 году - и предназначен для ушей добрых верующих Арка, Раймонда Пейре и его жены Себелии. Но если исследовать все показание Себелии Пейре перед Жаком Фурнье в 1322 году, и особенно информацию, касающуюся Пейре и Жаума Отье, то она несет явный отпечаток злобы по отношению к Добрым Людям и стремления выказать покорность религиозным властям. Себелия приписывает Добрым Людям всю ответственность за происшедшие в ее жизни катастрофы - ее муж умер в Муре, все ее имущество конфисковано. Она пытается доказать инквизитору желание сотрудничать с ним, представляя Добрых Людей своей юности в черных негативных красках.
Но возможно, мы все же склонимся к тому, чтобы поверить в правдоподобность рассказа Пейре Отье.
Ложь Пейре Отье?
Мы сразу же можем исключить возможность лжи, исходящей из уст Пейре Отье. Если Добрый Человек был действительно открыт со своими верующими в Арке и привел им пример счастливого конца графа - значит, это правда. Преданный обету правды, который он произносил во время своего посвящения, Добрый Человек не мог солгать, и не перестать при этом быть Добрым Человеком. Среди всех категорий грехов против Бога и Евангелия, обесценивающих жизнь Добрых Христиан, грех лжи был наиболее показательным, наиболее постыдным. Они сами определяли свои монашеские правила как «путь праведности и истины». И если они хотели назвать одним словом путь Христовых апостолов, которым они следовали и подражали, то это отказ от лжи[2].
Мы ведь кроме того знаем, насколько этот абсолютный обет правды становился опасным для верующих, если Добрые Люди были пойманы Инквизицией. Отвечая на слишком прямые и точные вопросы, они не могли утаить правды, солгав через умолчание - даже если это означало выдать своих верных. Умелый проповедник и ревностный прозелит, Старший Пейре из Акса мог найти подходящие аргументы, чтобы привести к вере колеблющуюся женщину, даже использовав ее снобизм, но никогда не выдумывая того, чего не было.
Верный обету правды, катарский монах Пейре Отье не мог солгать. И то, что это было так, всю свою веру и искренность, Добрый Человек доказал своей страшной смертью, засвидетельствовав огненной печатью. И если здесь кто-нибудь и солгал, то это уж точно не Пейре Отье.
Ложь Себелии Пейре?
Ложь со стороны Себелии Пейре кажется не такой уж неправдоподобной, особенно когда думаешь о той злобе, которой она сочится, говоря о Добрых Людях своей молодости, и о рвении, которое она выявляет, оправдываясь перед инквизитором. Но именно данная ложь, втягивающая во все эти дела самого Рожера Берната III де Фуа, кажется немного абсурдной: она не играет никакой роли против Добрых Людей, и может оказаться опасной для самой свидетельницы - если она осмелилась оклеветать перед епископом Памье память графа де Фуа.
Может быть, Себелия Пейре решила использовать эту ложь против Пейре Отье? Но из ее слов можно вытянуть только то, что Добрый Человек похвастался тем, что может причислить лично графа де Фуа к своим адептам. Себелия не могла придумать настолько серьезного обвинения против графа де Фуа только для того, чтобы получить удовлетворение, прибавляя черту тщеславия к портрету еретика, осужденного и сожженного более десяти лет назад.
С трудом также верится в то, что вдова владельца многочисленных стад овец, осужденного за ересь, пыталась очернить графскую династию де Фуа и безнаказанно оклеветать память одного из наиболее ярких ее представителей, графа Рожера Берната III, или даже его бывшего судью в Сабартес и кастеляна Тараскона Гийома Байарта. Даже если между ней и покойным Гийомом Байартом были какие-нибудь старые, неизвестные нам счеты, она бы решилась на менее рискованную ложь, по крайней мере, в отношении графа де Фуа.
Представляется очевидным, что Себелия Пейре, под конец своих очень длинных показаний, возбужденная воспоминаниями, которые она уже сообщила инквизитору, осмелилась передать ему слухи о consolament покойного графа де Фуа его бывшим нотариусом, и о том, что она тогда верила в то, что это было хорошо.
Манипуляция Жака Фурнье?
Остается последняя возможность: что это признание было более или менее вынужденным, то есть продиктованным свидетельнице самим инквизитором. Но если подобные вещи могли, бывало, запятнать инквизиторскую институцию - и до такой степени, что против нее даже поднимались бунты, как «каркассонское безумие» - в этом случае мы можем полностью отбросить такую возможность.
Первой причиной этого является то, что использование подлых манипуляций такого рода очень трудно приписать столь ригористическому персонажу, как Жак Фурнье. Епископ Памье, бывший цистерцианский аббат и будущий авиньонский Папа, был, возможно, так же честен в своем служении, как Пейре Отье - в своем. Большая часть следственных дел, сохранившаяся в реестрах, которые он переписал сам, касается выявления лжесвидетелей, которым он назначал примерные наказания. Нам известна непримиримость, с какой лично он боролся против всего, что казалось ему кумовством. И если есть кто-нибудь, кого невозможно вообразить понуждающим к лжесвидетельству, так это Жак Фурнье. Епископ и инквизитор Памье, пастырь, ответственный в собственных глазах перед Богом, он был судьей суровым, но уж точно неподкупным[3].
Кроме того, даже если против ожиданий, этот ригористический цистерцианский инквизитор все же способен был пойти на компромисс с совестью, как это делали некоторые его доминиканские предшественники, по какой причине ему надо было изобретать такую немыслимую ложь? Какой интерес ему был обвинять в ереси покойного графа де Фуа? В 1322 г. время - с помощью Инквизиции - сделало свое дело. Ересь катаров, которая до 1260 г. еще могла казаться религиозным властям достаточно угрожающей, чтобы оправдать посмертное обвинение графа де Фуа - в данном случае Рожера Берната II - то теперь она осталась только в памяти и сердцах нескольких несчастных пастухов, доживающих свой век в застенках Инквизиции. Отныне Гастон де Фуа-Беарн был великим князем, покорным Церкви, и было чрезвычайно недипломатичным провоцировать очернение памяти его предка. Да и сам христианский народ графства теперь был лишен всяких недозволенных проповедей, и это выглядело бы непростительным насилием со стороны религиозных властей, да еще и в обстановке постоянного недовольства церковными податями. Трудно представить, что такой умный и искусный историчкский персонаж, как Жак Фурнье, позволил бы себе столь глупый и ненужный маневр. К тому же, мы не видим даже попыток каких-либо процессов против Рожера Берната III - ни одно из сохранившихся следственных дел не содержит сведений о религиозных взглядах покойного графа де Фуа, следовательно, заявление допрашиваемой из Арка не дало инквизитору никакой выгоды. Можно сказать, что бомба, неосознанно брошенная Себелией Пейре, не разорвалась.
Привлечь к делу Гийома Байарта?
Может быть, это запоздалое и ошеломляющее заявление Себелии Пейре связано с третьим персонажем великой тайны 1302 года, то есть с Гийомом Байартом. Можно предположить, что инквизитор в поисках компромата на бывшего близкого графу человека, мог подтолкнуть Себелию Пейре сказать это, поскольку в то же самое время (1321-1322 гг.), он начал новые процессы против того, что осталось от семьи Байартов. Но Жак Фурнье получил и так уже много доносов на Гийома Байарта, например, от Арнота де Бедельяка, и такие же доносы на него были еще пятнадцать лет назад перед каркассонской Инквизицией. Не было никакой нужды в 1322 г. дополнять все эти сведения фальшивым обвинением - реальных было вполне достаточно. И так уже начались новые процессы против бывших осужденных, получивших свое покаяние, и теперь рисковавших костром за рецидив.
В 1308-1309 гг. Гийом Байарт и его жена Лорда стали, как и следовало ожидать, мишенью расследований Жоффре д’Абли, инквизитора Каркассона[4]. Их зять, рыцарь Жордан де Рабат, умерший, получив утешение около 1308 года, был эксгумирован и сожжен. Королевские реестры отмечают, что в 1312 г. Лорда Байарт содержится среди других узников Мура Каркассона[5]. Потом последовали новые доносы: в 1316 г. Гийом Байарт, находящийся к тому времени на свободе, снова под следствием. В одном из показаний перед Жаком Фурнье упоминается, что в 1321 г. он находится (до какого времени?) в Муре Каркассона. В 1319 или 1320 г. инквизитор Памье сам ведет следствие по делу Лорды Байарт и ее дочери Матьюды, которых он опять арестовал и допрашивал. Но это все, что мы можем вычитать из документов. Этого достаточно, чтобы понять, с каким интересом Жак Фурнье мог, во время допроса Себелии Пейре, задавать ей вопросы о бывшем кастеляне Рожера Берната и его семье. Еще во время первого допроса, 14 ноября 1322 г., женщина сама подняла этот вопрос и назвала имена Гийома Байарта и его семьи в списке друзей Пейре Отье, о которых он ей рассказывал. Считал ли инквизитор, что эта информация о семье Байарт для него полезна? Себелия Пейре свидетельствовала еще и 2 декабря, «добавив к своей исповеди под присягой некоторые пункты, которые она вспомнила позже» [6].
Разные подробности и новая информация могла быть использована еще и против семьи де Ларнат, откуда, собственно, происходила Лорда Байарт: ее сестры Себелии, ее брата Фелипа; против дочерей означенной Лорды Байарт, начиная с Матьюды, и, наконец, против самого Гийома Байарта, выявляя его роль в ужасном событии еретикации покойного графа де Фуа. Бомба, брошенная вдовой скотовода, могла, собственно, и взорваться, но вновь мы не видим никаких причин ее выдумывать. Эта информация явно правдоподобна, но слишком неслыханна, и даже неудобна, чтобы быть использованной в суде. И скорее всего, Жак Фурнье счел ее именно таковой.
Смерть графа
С какой стороны мы бы не подходили к этому вопросу, гипотеза о лжи остается необоснованной: мы не можем реально определить, ни того, кому выгодно было выдумывать всю эту удивительную информацию, находящуюся в показаниях Себелии Пейре, ни, тем более, с какой целью. Наиболее вероятно, что этот слух, идущий от самого Пейре Отье, и против всех ожиданий дошедший до нас, имеет под собой веские основания. Следует сказать, что проделанный анализ дает нам возможность считать его абсолютно правдивым. Несмотря на кажущуюся авантюрность, нет ничего невероятного в допущении, что граф де Фуа, последний Рожер Бернат, получил хороший конец в своем тарасконском замке из рук Доброго Человека Пейре Отье.
Конечно, в 1302 г., в возрасте шестидесяти лет, граф Рожер Бернат III де Фуа являлся могущественным и уважаемым князем. Его политика, одновременно дерзкая и искусная, которую он вел то с королем Франции, то с королем Арагона, и дважды приведшая его к тюремному заключению, все же принесла свои дивиденды. Он принес оммаж королю Франции за все свое графство, он укрепил свои права на виконтство Кастельбо, а после 1290 г., когда его жена Маргарита стала наследницей, присоединил к графству Фуа виконтство Беарн. Хорошо продуманные союзы укрепили его влияние: он выдал замуж свою сестру Эксклармонду за арагонского принца, ставшего королем Майорки, свою дочь Констанцию - за маршала Леви-Мирпуа, выявляя политическую волю примириться с династиями французских завоевателей, и, наконец, женил своего сына Гастона на Жанне д’Артуа, застолбив тем самым место во французской королевской династии. Кроме того, графская династия явно оборвала все связи с катаризмом и стала обычной католической династией: уже два поколения графини и дочери де Фуа не становились Добрыми Женщинами, но шли в цистерцианские монастыри или становились фонтенврийскими приориссами.
Однако Рожер Бернат был последним отпрыском длинной линии еретического рода, о чем здесь уже неоднократно упоминалось. Почему же тогда нельзя предположить, что на ложе смерти граф пожелал вернуться к вере своей юности, и почувствовал нужду в Добрых Людях, или, по крайней мере, по совету Гийома Байарта, своего кастеляна, который был к нему очень близок, принял их помощь? Как не провести здесь хронологической параллели между двумя поколениями? Ореол еретического подозрения, окружающий его смерть, словно отражает то, что произошло пятьдесят лет тому со смертью его деда, Рожера Берната II. В обоих случаях - когда князья де Фуа, публично умерев смертью добрых католиков, тайно получили consolament Добрых Людей - присутствовал кто-то из старших графских офицеров, бальи или кастелян. Вспомним, до какой степени в катарском обществе до преследований практиковалось то, что Жан Дювернуа в шутку назвал «двойной страховкой для иного мира»: на ложе смерти, христиане в замках или хижинах получали по очереди и без особых внутренних противоречий евхаристию священника и consolament Добрых Людей, а их семьи почитали за честь сделать благочестивые пожертвования в тот и другой христианский орден.
Умер ли, получив утешение, за пятьдесят лет до Рожера Берната III, его дед, граф Рожер Бернат II, сын Доброй Женщины Фелипы де Фуа, муж Доброй Женщины Эрмессенды де Кастельбо, племянник Доброй Женщины Эксклармонды де Иль-Журден и брат Доброй Женщины Эксклармонды д‘Айю? Он умер католической смертью в 1241 г. и похоронен в цистерцианском аббатстве де Бульбонн, в семейной династической усыпальнице. Однако Инквизиция дважды интересовалась подробностями его смерти. В 1246 г. Бернард де Ко допрашивал по этому поводу бальи Тараскона Пейре де Гаррабета, известного доброго верующего. В 1263 г. бальи Мазера, Бернат де Флассиан - сильнее замешанный в это дело, поскольку присутствовал при последних минутах графа - был даже подвергнут пыткам с целью заставить его признаться, что Рожер Бернат умер, получив утешение. Разумеется, подобные вещи не были бы возможны без его активного участия, и скорее всего, так оно и было… Резкие протесты против действий Инквизиции как самого Берната де Флассиана, так и графа Рожера IV, который стал жаловаться Папе и королю, помогли замять это дело. Инквизиция не смогла сделать ничего, чтобы очернить память графа де Фуа, хотя сожгла останки его матери и деда. В то время она еще пыталась достать даже таких могущественных лиц - но после 1300 г. это было уже невозможно.
Подозрительная смерть Рожера Берната III происходила по практически идентичному сценарию.
Соnsolament графа Рожера Берната де Фуа
Наиболее впечатляющим в истории смерти и утешения Рожера Берната III, и главным обоснованием нашей гипотезы, являются особые связи, соединяющие трех участников этого тайного события: Доброго Человека, графа и его кастеляна. Нити доверия и, скорее всего, дружбы, без которых вряд ли что-либо подобное было бы возможным.
В самом деле, очень трудно вообразить себе consolament графа из рук, скажем, Доброго Человека Андрю из Праде, бывшего ткача из земли д’Айю - хотя, разумеется, формально этому ничто не мешает. Совсем другое дело, когда церемонию счастливого конца Рожера Берната проводит именно Пейре Отье, человек его круга и его мира, которого граф прекрасно знал и ценил как нотариуса и юриста в Сабартес, и который как минимум трижды в течение десяти лет оказывал ему помощь в ходе пиренейской политики. Но мы не будем к этому возвращаться. И для Доброго Человека граф был также близким.
Мы кратко излагали выше, какие связи близости существовали между графом и его кастеляном в Тарасконе, особенно в истории о том, как они обменивались разговорами о ереси. Те же источники, то есть следственные дела 1308-1309 гг. и 1320-1322 гг. говорят о еретических симпатиях богатого и знатного Гийома Байарта, судьи Сабартес, связанного со всей аристократией и катарской интеллигенцией высокогорного графства. Мы знаем это по красноречивым подробностям, переданным Жаку Фурнье в 1324 г. Арнотом де Бедельяком[7]. Сама Себелия Пейре, перед тем, как поднять трудный вопрос об активном участии кастеляна Тараскона в consolament графа, передает эхо рассказов Пейре Отье о том, как он смог заразить катарским благочестием жену кастелляна Лорду де Ларнат и ее двух дочерей, Рикарду де Миглос и Матьюду де Рабат[8]. Благодаря Жероту де Роде, мы можем представить себе, как происходило consolament графа, и особенно ответить на вопрос, оставленный без внимания Себелией Пейре: как Добрый Человек смог проникнуть в графский замок? Нотариус из Тараскона говорит Жоффре д’Абли, что слыхал, что его дядя Пейре Отье - но также Добрые Люди «Гийом Отье, его брат, Пейре Раймонд из Сен-Папуль и Праде Тавернье, которых Гийом Байарт принимал в своем доме, жили много дней в его башне. И также у него была еретическая книга» [9]…
Теперь мы уже знаем, что перед тем, как войти в залу замка Тараскона в сопровождении самого кастеляна к умирающему графу, Добрый Человек Пейре жил, ожидая подходящего момента, прячась в доме своего проводника. Мы не знаем точно, где находилось благородное жилище Гийома Байарта, но, скорее всего, его гордая башня возвышалась на самом высоком месте в городе, то есть, вблизи графского замка - недалеко от патрицианской резиденции де Роде, о которой На Бланка сказала, что она была «рядом с замком». Кастелян мог, таким образом, выждав момент, когда вокруг умирающего графа все утихнет, скорее всего, глубокой ночью, без особого труда привести Доброго Человека к его ложу. Во времена «золотого века» consolament графа де Фуа был бы, несомненно, торжественной и публичной церемонией - но той ночью с 2 на 3 марта 1302 г. риск скандала был слишком велик, и Гийом Байарт вряд ли мог препроводить к больному всех четверых Добрых Людей, прятавшихся в его башне. Это был тайный и очень интимный счастливый конец, связанный общей верой трех верных друзей - Пейре, Гийома и Рожера Берната.
Кстати, весьма возможно, что графиня Маргарита тоже была в курсе дела. Конечно, как урожденная дочь Беарнов, она не относилась к еретическому роду, подобно своему мужу. Катаризм был ей чужим. Но может быть, Рожер Бернат смог внушить ей немного естественной симпатии или хотя бы толерантности к христианству Добрых Людей. Фактически, Жан Дювернуа продемонстрировал, что после смерти своего супруга графиня де Фуа выявляла очень большое доверие Гийому Байарту, известному еретическому верующему, до такой степени, что сделала его чем-то вроде графского соправителя. И, кроме того, до конца своей жизни, она пыталась оставаться верной ценностям своего покойного мужа, стараясь по возможности противостоять деятельности Инквизиции на своих землях[10]. Ее сын Гастон I и невестка Жанна д’Артуа, по-видимому, не очень разделяли ее точку зрения. После смерти Гастона I в 1315 г. между двумя графинями, Маргаритой и Жанной, бабушкой и матерью малолетнего Гастона II, разгорается довольно жестокая борьба за влияние на него[11]…
Известно также, что в 1319-1320 гг., когда Гийом Байарт уже много лет «содержался за ересь в Муре Каркассона»[12], Жак Фурнье, скорее всего, из-за новых доносов, выдвинул обвинение его жене Лорде, которую он арестовал одновременно с ее дочерью Матьюдой[13]. К несчастью, не сохранилось даже следа от допросов обеих дам. Однако, допрашиваемый в 1320 г. передает нам очень интересную информацию, содержащую отзвук длительной борьбы, которую в то время вела Маргарита де Фуа-Беарн против Инквизиции:
Мессир Пейре, ректор Риу де Пелльпорт… сказал Монсеньору епископу, что он ошибается, преследуя людей графа де Фуа, вызывая их за ересь и арестовывая, поскольку это очень не нравится госпоже графине де Фуа… Монсеньор епископ ответил на это, что даже если графине де Фуа это не нравится, он будет исполнять свой долг, и из-за этого не перестанет делать то, что делает...[14].
Возможно, вдовствующая графиня пыталась, кроме всего прочего, защитить дам Байарт. Боялась ли она каких-либо разоблачений в отношении своего мужа, покойного графа? По-видимому, Жан Дювернуа прав, отмечая в этой враждебности к Инквизиции несомненную верность Маргариты памяти Рожера Берната. Вместе с этой графской парой исчезает еретический род династии де Фуа. Сама Маргарита умерла в 1321 г. Знала ли она, что Рожер Бернат III будет последним из графов, получивших счастливый конец из рук Доброго Человека: его бывшего нотариуса и юриста Пейре Отье - Старшего Пейре из Акса?
Но когда сам Пейре Отье шел уделять Рожеру Бернату счастливый конец, той мартовской ночью 1302 г., понимал ли он, что с этим знаменитым утешенным исчезнет последняя молчаливая поддержка, на которую его подпольная Церковь могла еще рассчитывать в этом мире? Граф был похоронен вместе со своими предками в аббатстве де Бульбонн; сам епископ Каркассона лично приехал участвовать в церемонии. Последний символ этой тайной истории: тем высокопоставленным прелатом был ни кто иной, как Пьер де Рошфор - Пейре де Рокафорт - наследник знаменитой династии Рокфоров из Монтань Нуар, которые столетием прежде подарили катаризму столько Добрых Мужчин и Добрых Женщин.
Рожера Берната де Фуа забыли далеко не сразу. В архивах Инквизиции можно найти следы памяти, которую покойный граф оставил в Сабартес. В этой людской памяти он предстает как разумный и справедливый князь, защищающий свой народ от своеволия Римских клириков. Его называли «добрым графом». В 1320 г., во времена Гастона II, внука Рожера Берната, башмачник из Унака публично заявлял в своей лавочке:
Клирики теперь видят, что в наших землях больше нет сеньора, потому что когда добрый граф был еще жив, клирики не требовали десятину и налоги так, как они это делают сейчас. Теперь настали времена графа, который позволяет им это делать![15].
Еще во времена французского пленения графа Рожера Берната в 1272-1273 гг., некие двое Добрых Людей в Тулузе сокрушались, что узником стал такой друг их Церкви, и что его отец граф Рожер, бывший до него, тоже очень сильно их поддерживал[16]…
[3] О личности Жака Фурнье см. статью Жана Дювернуа, «В поисках личности Жака Фурнье» Septieme centenarie du diocese de Pamiers, 1295-1995. Actes de colloque des 8 et 9 septembre 1995. Societe historique et archeologique de Pamiers et de la basse Aeiege, 1997, p.9-15.
[5] Королевские реестры, 1314-1328, опубликовал F.Maillarede. IV, 2 p. Recueil des Historiens de la France, 1961, p. 239. Реестр 15069.
[10] По этому поводу см. статью Дювернуа, Пьер Отье р. 33.
![[community profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/community.png){kind=small}