![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
credentes Убежденность Пейре Отье
Затея с возвращением могла быть, конечно же, только коллективным решением. Когда мы видим, что столько Добрых Людей вместе решают возвратиться, то это, вне всякого сомнения, означает, что подобное возвращение было согласно с планами их Церкви. Среди пятерых Добрых Людей, отправившихся в Окситанию, нет ни одного представителя иерархии: епископ или Старший Сын Раймонд Изарн со своими двумя товарищами остается в сицилийском санктуарии, как и диакон или Старший Бернат Одуэ со своим новым soci Матью Герма в убежище в Ломбардии. Добрых Людей отправили «проповедовать в мире, который во зле лежит» - как говорится в Деяниях – их отправила Церковь, которая сама, по вполне разумным причинам, осталась в тылу, чтобы сохраниться.
( Свернуть )
Затея с возвращением могла быть, конечно же, только коллективным решением. Когда мы видим, что столько Добрых Людей вместе решают возвратиться, то это, вне всякого сомнения, означает, что подобное возвращение было согласно с планами их Церкви. Среди пятерых Добрых Людей, отправившихся в Окситанию, нет ни одного представителя иерархии: епископ или Старший Сын Раймонд Изарн со своими двумя товарищами остается в сицилийском санктуарии, как и диакон или Старший Бернат Одуэ со своим новым soci Матью Герма в убежище в Ломбардии. Добрых Людей отправили «проповедовать в мире, который во зле лежит» - как говорится в Деяниях – их отправила Церковь, которая сама, по вполне разумным причинам, осталась в тылу, чтобы сохраниться.
( Свернуть )
Однако стоит подумать о том, какова же была роль Пейре Отье в принятии этого решения, состоявшегося сразу же после его посвящения – словно катарская Церковь, столько лет дремавшая в ломбардском укрытии, ожидала именно его, чтобы пробудиться. Можно сказать, что с точки зрения Церкви, братья Отье принесли в подпольную диаспору многообещающую поддержку знатных людей, освежающий глоток свежего воздуха. Эти новообращенные добровольцы принесли в Церковь не только свои интеллектуальные способности и ученую культуру, не только свое рвение к прозелитизму. Даже их социальный престиж и положение в обществе которые они образцово покинули ради Бога и Евангелия, стали особо впечатляющим аргументом для верующих, которым они проповедовали. Они были неожиданными добровольцами, авторитет которых мог поддержать раненную, истощенную и преследуемую Церковь. К тому же, что немаловажно, они могли восстановить подпольный катаризм во всех его прежних связях – семейных, профессиональных, светских – можно даже сказать, политических. Через эти связи, организовав что-то вроде катарской «партии», собрав далеко не ничтожные материальные средства, Церковь могла обеспечить себе базу для эффективной духовной реконкисты. И вполне возможно, что с точки зрения иерархии, находившейся в убежище, прибытие и поддержка личностей такого масштаба, как бывшие нотариусы из Акса, могли стать главными движущими силами, позволившими поставить вопрос о возвращении на повестку дня.
Но, возможно, было и нечто большее. Как не различить у истоков этого коллективного решения силу личного убеждения Пейре Отье? Прежде всего, прибыв в ломбардское убежище зимой 1296-1297 гг., он принес туда не просто свежие новости, но информацию особого качества, потому что эта информация исходила от патриция, представителя графской интеллигенции Сабартес. В особенности, речь шла о событиях в Каркассоне, Альби и Тулузе, о чрезвычайном напряжении между Инквизицией и народом и буржуа городов, о надеждах, зародившихся в Лангедоке на правосудие короля против произвола доминиканцев, и о настоящей войне между папой и королем Франции. Объем этой информации и ее анализ были одновременно и намного большими, и более верными, чем те, которые могли донести сюда, в Ломбардию, крестьянские мигранты из Лаурагес. И если нашелся человек, который, как можно себе вообразить, выступил перед собранием совета Церкви с защитительной речью в пользу благоприятных обстоятельств возможного возвращения, то таким человеком мог быть только Пейре Отье.
Кроме того, не стоит сомневаться в том, что он сам был горячим сторонником этого возвращения; когда он предпринял путешествие в Ломбардию, то с самого начала сделал это с целью вернуться. Вряд ли можно представить себе его увлекшим своего брата Гийома в Италию единственно для того, чтобы жить там до конца своих дней в тихом свете Добра. Этот человек предстает перед нами как носитель призвания великого возвращения своей Церкви, как убежденный сторонник реконкисты. Возможно, кое-кому это покажется подозрительным. Возможно, нам скажут, что наше знание его судьбы, сыграло с нами злую шутку и привело к проецированию на его мотивацию недолжной ретроспективной интерпретации. Действительно, вернувшись с несколькими другими людьми, он подверг себя большому риску, потому что находящаяся в изгнании иерархия приняла решение о том, что наступил благоприятный момент и назрели условия для попытки пробуждения катаризма в Окситании. Но еще до принятия этого коллективного решения Пейре Отье, как мы уже видели, был озабочен как вопросами прозелитизма, так и пастырского служения. Это случилось еще до того, как он покинул Акс. И впоследствии, мы вновь видим его во главе этого пробуждения катаризма в Окситании, куда он, по крайней мере, привнес ясность и четкость своего аналитического мышления просвещенного и именитого человека, и свою личную силу убеждения. Он явно стоял и во главе этого великого возвращения.
В своем новаторском и интеллигентном исследовании о пробуждении катаризма в Сабартес в 1300-1310 гг., Оливье де Робер поставил вопрос о возможном участии Рожера Берната III де Фуа в этой затее его нотариусов из Акса[1]. Это правда, что «катарская партия», эта интеллигенция Сабартес, из которой вышли новые Добрые Люди, и которая приняла их возвращение и сопровождала их в графстве Фуа, в большой степени состояла из именитых людей, занимающих высокие должности, и графских офицеров. Граф мог закрыть на это глаза, но он не мог об этом не знать. Можно даже вообразить, что он мог если не склоняться к «еретическим инициативам», то, как минимум, «покрывать» их; и от этой мысли остается только один шаг до идеи о том, что и в этом проявляется дерзость и умение графа как политического игрока между двумя монархиями, окружавшими его пиренейское графство…
Бывший нотариус из Акса точно так же прекрасно проанализировал и объяснил своим товарищам все нюансы благоприятных политических обстоятельств. С тем только отличием, что его заангажированность была исключительно религиозной. В течение нескольких месяцев, которые Пейре Отье провел в Ломбардии после своего посвящения в качестве товарища Берната Одуэ, он выяснил и составил список надежных контактов Церкви в Лаурагес, Тулузен и Альбижуа, - имен проводников, верующих, названий деревень и хуторов. Самому ему были известны ключевые лица в графстве Фуа. Ему также была доверена важная информация о деньгах Церкви – возможно, в виде верительных грамот и векселей, с указанием менял и банкиров, которым можно доверять. И, наконец, перед отправлением в великое возвращение, Бернат Одуэ – возможный диакон Церкви – делегировал Пейре Отье первую ступень религиозного авторитета над всей группой Добрых Людей – то есть назначил его Старшим[2]. Вместе со своим Старшим, Добрым Человеком Пейре из Акса, Добрые Люди, шедшие пробуждать Окситанию, всегда будут составлять – даже на расстоянии, рассеянные по стране по парам из двух товарищей – общину Церкви. Структурированную и сплоченную группу, обладающую как материальными, так и человеческими ресурсами, и готовую к решительным действиям. Это затея безмерно рискованная, но подпольщики просчитали все возможные шансы, которые они могли использовать. Возвращение Пейре Отье и Добрых Людей не было спонтанным движением: это был продукт стратегического расчета.
Заговор надежды
И самый главный элемент: глубинная мотивация Пейре и каждого из сопровождавших его Добрых Людей, как и оставшейся в укрытии иерархии, была основана на акте веры. Они не были партизанами, участниками сопротивления, революционерами или политиками – даже если их демарш был похож на восстание; эти бунтовщики не собирались применять иного оружия, кроме оружия Духа. В своем плане реконкисты, прежде всего, они были монахами, следующими высшему промыслу, которое они не могли назвать иначе, кроме как божественным. Даже если эта формулировка кажется нам наиболее далекой от катарской концепции христианства, мы можем попытаться понять, что для Пейре и его друзей, Отец Небесный, даже не имея никакого отношения к конвульсиям этого мира, в этой авантюре великого возвращения был на их стороне. Он был в них.
Спасти свою душу, спасти все души, спасти Церковь: все еще было возможно. Вспомним, что катаризм не был простым движением религиозного диссидентства, или школой иной теологческой интерпретации, но структурированной Церковью, претендующей на апостольскую преемственность. И этим определялись сила и оригинальность катаризма в общей панораме средневековых европейских ересей, и в то же время чрезвычайно драматическим способом ограничивались условия его выживания. Таким образом Церковь, даже рассредоточенная, сохраняла свои структуры нетронутыми: оставался народ верных, даже находящихся под угрозой, Добрые Люди оставались утешителями, даже если их была только горстка, епископальная иерархия хранила власть посвящения, даже если ограничивалась одним епископом, одним диаконом и одним Старшим, и в целом продолжала быть пламенеющим очагом, способным возобновлять и распространять обетование Спасения.
С точки зрения неустрашимых верующих, рискнувших пуститься в путешествие в Ломбардию, чтобы получить посвящение, а потом отважиться вернуться в Окситанию в качестве Добрых Людей, с точки зрения Пейре Отье и его братьев, Церковь не могла исчезнуть. В этом мире, князем которого есть Сатана, она является Gleisa de Deu: Церковью Божьей, которой Христос доверил путь Спасения – проповедь Евангелия и власть связывать и развязывать. Для Божьих душ, заточенных в забвении тел, она представляла единственные врата, открытые в вечность Царствия – небесную родину. И даже если в этом злобном мире Церковь Христова может быть только преследуема[3], эти врата не могут закрыться, Царствие не может стать недоступным. Как принять идею о том, что Церковь исчезнет, не выполнив своей миссии, а пастыри будут уничтожены, не приведя в овчарню всех «заблудших овец Израилевых»? Неужели зря Отец Небесный послал в этот мир Своего Сына, чтобы призвать души к спасению? Добрые Люди знали, что Отец на их стороне и знали, что хотя зло в этом мире могущественно, но в вечности оно не может победить. И они были апостолами, наследниками апостолов Христовых.
Человек веры среди людей веры, апостол во главе группы апостолов, вот как следует представлять Пейре Отье. Даже если объективные обстоятельства складывались благоприятно для их великого возвращения, даже если все риски были просчитаны и все шансы были проанализированы, следует понять, что фундаментально их предприятие выскальзывает из владений строгого рационализма, что их затея имеет метафизическую сущность. Они верили в свою миссию. И на самом деле у них не было страха. Они знали, что даже если сегодня их инициатива обречена на поражение и их легион будет перебит, он все равно станет частью более широкого движения, все равно будет вписан в план Божий, который, в конце концов, одержит победу. Но они должны были помочь ему одержать победу. Они знали, сколь могущественными заповедями определена цель их жизни: всё это проповедовали апостолы первым ученикам Христа, жившим, как и они, в чрезвычайно враждебном окружении, и Церковь которых так же была травима: «Бодрствуйте, стойте в вере, будьте мужественны, тверды…» (1 Кор. 16, 13). Не бойтесь, будьте стойкими, confortamini, утештесь[4]. Теми же словами, немного позже, вернувшись в страну, Добрый Человек начал проповедовать надежду и мужество молодым верующим, которые могли стать будущим его Церкви – и хранить открытыми врата в небо.
Вот кто стоял во главе Добрых Людей великого возвращения, Старший Пейре из Акса – некогда нотариус Пейре Отье – как не представлять его человеком энергии и убеждения? Человеком, готовым помочь Провидению? Человеком, который верил, уже в самом начале пути, что цель достижима.
Но, возможно, было и нечто большее. Как не различить у истоков этого коллективного решения силу личного убеждения Пейре Отье? Прежде всего, прибыв в ломбардское убежище зимой 1296-1297 гг., он принес туда не просто свежие новости, но информацию особого качества, потому что эта информация исходила от патриция, представителя графской интеллигенции Сабартес. В особенности, речь шла о событиях в Каркассоне, Альби и Тулузе, о чрезвычайном напряжении между Инквизицией и народом и буржуа городов, о надеждах, зародившихся в Лангедоке на правосудие короля против произвола доминиканцев, и о настоящей войне между папой и королем Франции. Объем этой информации и ее анализ были одновременно и намного большими, и более верными, чем те, которые могли донести сюда, в Ломбардию, крестьянские мигранты из Лаурагес. И если нашелся человек, который, как можно себе вообразить, выступил перед собранием совета Церкви с защитительной речью в пользу благоприятных обстоятельств возможного возвращения, то таким человеком мог быть только Пейре Отье.
Кроме того, не стоит сомневаться в том, что он сам был горячим сторонником этого возвращения; когда он предпринял путешествие в Ломбардию, то с самого начала сделал это с целью вернуться. Вряд ли можно представить себе его увлекшим своего брата Гийома в Италию единственно для того, чтобы жить там до конца своих дней в тихом свете Добра. Этот человек предстает перед нами как носитель призвания великого возвращения своей Церкви, как убежденный сторонник реконкисты. Возможно, кое-кому это покажется подозрительным. Возможно, нам скажут, что наше знание его судьбы, сыграло с нами злую шутку и привело к проецированию на его мотивацию недолжной ретроспективной интерпретации. Действительно, вернувшись с несколькими другими людьми, он подверг себя большому риску, потому что находящаяся в изгнании иерархия приняла решение о том, что наступил благоприятный момент и назрели условия для попытки пробуждения катаризма в Окситании. Но еще до принятия этого коллективного решения Пейре Отье, как мы уже видели, был озабочен как вопросами прозелитизма, так и пастырского служения. Это случилось еще до того, как он покинул Акс. И впоследствии, мы вновь видим его во главе этого пробуждения катаризма в Окситании, куда он, по крайней мере, привнес ясность и четкость своего аналитического мышления просвещенного и именитого человека, и свою личную силу убеждения. Он явно стоял и во главе этого великого возвращения.
В своем новаторском и интеллигентном исследовании о пробуждении катаризма в Сабартес в 1300-1310 гг., Оливье де Робер поставил вопрос о возможном участии Рожера Берната III де Фуа в этой затее его нотариусов из Акса[1]. Это правда, что «катарская партия», эта интеллигенция Сабартес, из которой вышли новые Добрые Люди, и которая приняла их возвращение и сопровождала их в графстве Фуа, в большой степени состояла из именитых людей, занимающих высокие должности, и графских офицеров. Граф мог закрыть на это глаза, но он не мог об этом не знать. Можно даже вообразить, что он мог если не склоняться к «еретическим инициативам», то, как минимум, «покрывать» их; и от этой мысли остается только один шаг до идеи о том, что и в этом проявляется дерзость и умение графа как политического игрока между двумя монархиями, окружавшими его пиренейское графство…
Бывший нотариус из Акса точно так же прекрасно проанализировал и объяснил своим товарищам все нюансы благоприятных политических обстоятельств. С тем только отличием, что его заангажированность была исключительно религиозной. В течение нескольких месяцев, которые Пейре Отье провел в Ломбардии после своего посвящения в качестве товарища Берната Одуэ, он выяснил и составил список надежных контактов Церкви в Лаурагес, Тулузен и Альбижуа, - имен проводников, верующих, названий деревень и хуторов. Самому ему были известны ключевые лица в графстве Фуа. Ему также была доверена важная информация о деньгах Церкви – возможно, в виде верительных грамот и векселей, с указанием менял и банкиров, которым можно доверять. И, наконец, перед отправлением в великое возвращение, Бернат Одуэ – возможный диакон Церкви – делегировал Пейре Отье первую ступень религиозного авторитета над всей группой Добрых Людей – то есть назначил его Старшим[2]. Вместе со своим Старшим, Добрым Человеком Пейре из Акса, Добрые Люди, шедшие пробуждать Окситанию, всегда будут составлять – даже на расстоянии, рассеянные по стране по парам из двух товарищей – общину Церкви. Структурированную и сплоченную группу, обладающую как материальными, так и человеческими ресурсами, и готовую к решительным действиям. Это затея безмерно рискованная, но подпольщики просчитали все возможные шансы, которые они могли использовать. Возвращение Пейре Отье и Добрых Людей не было спонтанным движением: это был продукт стратегического расчета.
Заговор надежды
И самый главный элемент: глубинная мотивация Пейре и каждого из сопровождавших его Добрых Людей, как и оставшейся в укрытии иерархии, была основана на акте веры. Они не были партизанами, участниками сопротивления, революционерами или политиками – даже если их демарш был похож на восстание; эти бунтовщики не собирались применять иного оружия, кроме оружия Духа. В своем плане реконкисты, прежде всего, они были монахами, следующими высшему промыслу, которое они не могли назвать иначе, кроме как божественным. Даже если эта формулировка кажется нам наиболее далекой от катарской концепции христианства, мы можем попытаться понять, что для Пейре и его друзей, Отец Небесный, даже не имея никакого отношения к конвульсиям этого мира, в этой авантюре великого возвращения был на их стороне. Он был в них.
Спасти свою душу, спасти все души, спасти Церковь: все еще было возможно. Вспомним, что катаризм не был простым движением религиозного диссидентства, или школой иной теологческой интерпретации, но структурированной Церковью, претендующей на апостольскую преемственность. И этим определялись сила и оригинальность катаризма в общей панораме средневековых европейских ересей, и в то же время чрезвычайно драматическим способом ограничивались условия его выживания. Таким образом Церковь, даже рассредоточенная, сохраняла свои структуры нетронутыми: оставался народ верных, даже находящихся под угрозой, Добрые Люди оставались утешителями, даже если их была только горстка, епископальная иерархия хранила власть посвящения, даже если ограничивалась одним епископом, одним диаконом и одним Старшим, и в целом продолжала быть пламенеющим очагом, способным возобновлять и распространять обетование Спасения.
С точки зрения неустрашимых верующих, рискнувших пуститься в путешествие в Ломбардию, чтобы получить посвящение, а потом отважиться вернуться в Окситанию в качестве Добрых Людей, с точки зрения Пейре Отье и его братьев, Церковь не могла исчезнуть. В этом мире, князем которого есть Сатана, она является Gleisa de Deu: Церковью Божьей, которой Христос доверил путь Спасения – проповедь Евангелия и власть связывать и развязывать. Для Божьих душ, заточенных в забвении тел, она представляла единственные врата, открытые в вечность Царствия – небесную родину. И даже если в этом злобном мире Церковь Христова может быть только преследуема[3], эти врата не могут закрыться, Царствие не может стать недоступным. Как принять идею о том, что Церковь исчезнет, не выполнив своей миссии, а пастыри будут уничтожены, не приведя в овчарню всех «заблудших овец Израилевых»? Неужели зря Отец Небесный послал в этот мир Своего Сына, чтобы призвать души к спасению? Добрые Люди знали, что Отец на их стороне и знали, что хотя зло в этом мире могущественно, но в вечности оно не может победить. И они были апостолами, наследниками апостолов Христовых.
Человек веры среди людей веры, апостол во главе группы апостолов, вот как следует представлять Пейре Отье. Даже если объективные обстоятельства складывались благоприятно для их великого возвращения, даже если все риски были просчитаны и все шансы были проанализированы, следует понять, что фундаментально их предприятие выскальзывает из владений строгого рационализма, что их затея имеет метафизическую сущность. Они верили в свою миссию. И на самом деле у них не было страха. Они знали, что даже если сегодня их инициатива обречена на поражение и их легион будет перебит, он все равно станет частью более широкого движения, все равно будет вписан в план Божий, который, в конце концов, одержит победу. Но они должны были помочь ему одержать победу. Они знали, сколь могущественными заповедями определена цель их жизни: всё это проповедовали апостолы первым ученикам Христа, жившим, как и они, в чрезвычайно враждебном окружении, и Церковь которых так же была травима: «Бодрствуйте, стойте в вере, будьте мужественны, тверды…» (1 Кор. 16, 13). Не бойтесь, будьте стойкими, confortamini, утештесь[4]. Теми же словами, немного позже, вернувшись в страну, Добрый Человек начал проповедовать надежду и мужество молодым верующим, которые могли стать будущим его Церкви – и хранить открытыми врата в небо.
Вот кто стоял во главе Добрых Людей великого возвращения, Старший Пейре из Акса – некогда нотариус Пейре Отье – как не представлять его человеком энергии и убеждения? Человеком, готовым помочь Провидению? Человеком, который верил, уже в самом начале пути, что цель достижима.
[1] Olivier de Robert, Le dernier soufflé du catharisme… op. cit, p. 166-169.
[2] Пейре Отье постоянно и во многих случаях называют Старшим в показаниях первого десятилетия XIV века. Скорее всего, это звание было делегировано ему Бернатом Одуэ перед его отбытием из Ломбардии, что более правдоподобно, или же во время краткого пребывания диакона в Окситании несколькими годами позже.
[3] «Если Меня гнали, то будут гнать и вас». Эта цитата из Писаний является лейтмотивом проповедей Добрых Людей.
[4] См. проповедь Пейре Отье для Пейре Маури. J.F. 925.
![[community profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/community.png){kind=small}