Анн Бренон. Биография Пейре Отье. Часть 3. Посвящение. Глава 9. Поставить все на карту.

[credentes]

 

9

ПОСТАВИТЬ ВСЁ НА КАРТУ

 

         Под конец 1299 г. они вернулись в Окситанию. Их было как минимум трое – Добрых Людей, которые вместе пустились в путь: Пейре Отье, его брат Гийом и Пейре Раймонд из Сен-Папуль, возможно, в сопровождении Бон Гийома. Может быть, Амиель из Перль и Андрю из Праде ушли вместе с ними; может быть, из соображений безопасности, Добрые Люди предпочли разделиться на две небольшие группы: в любом случае, в Окситанию их прибыло пятеро. По чьей инициативе было принято решение возвращаться? На первый взгляд, эта идея казалась безумной: оставить относительную безопасность убежища, где маленькие общины Добрых Мужчин – а на Сицилии даже и Добрых Женщин – могли еще спокойно вести посвященную Богу жизнь, не теряя связей с драгоценной епископальной иерархией, спасать души окситанских верующих, которые приходили, чтобы окончить свои дни подле них. Оставить эти благоприятные обстоятельства ради того, чтобы броситься в пасть инквизиторского волка – было ли это разумным?

 

Безумная затея?

 

            Итак, затея казалась безумной. Но это не было само собой разумеющимся, по крайней мере, не полностью. Прежде всего, не будем забывать о том, что религиозной обязанностью Добрых Людей, получивших крещение Духом, было посвятить себя своей пастве. Их миссией было проповедовать Евангелие христианскому народу и спасать души, направляя их к Богу. А ведь только некоторые семьи верующих, имеющие особую мотивацию, скомпрометированные или достаточно обеспеченные, могли рискнуть отправиться в путешествие в Ломбардию к Добрым Людям. Но ведь не дело заблудших овец отправляться искать своего пастыря, это пастырь должен встать во главе своей отары, верно защищать ее и делать всё возможное, чтобы ее спасти. Христианский народ окситанских Добрых Людей был еще достаточно многочисленным в Окситании и ревностным в вере, и особенно это касалось графства Фуа. Таким образом, божественная миссия Церкви Божьей, Sancta Gleisa Добрых Людей, состояла в том, чтобы занять свое место среди верных, без страха встретиться лицом к лицу с враждебным миром, не прерывать стремления душ к спасению.

Кроме того, после своего consolament посвящения, каждый из Добрых Людей среди других важных монашеских обетов давал обет не отрекаться от веры из страха смерти, в каком бы виде она ему не грозила. Никогда из страха не бросать своей отары. Образ пастыря доброго – по образцу Христа – готового жизнь положить, чтобы спасти каждую из заблудших овец, лежал в основе проповедей катаров. Вряд ли можно предположить, чтобы Добрый Человек, крещенный по истинному религиозному призванию, не осознавал этой обязанности.

Но, прежде всего, дело Добрых Христиан не могло быть чем-то самоубийственным, поиском мученичества любой ценой в ущерб спасению их паствы и выживанию Церкви. Уход их иерархии в более безопасную местность – в Ломбардию, а потом на Сицилию – означал не трусость, а осторожность: они должны были сохранить Орден, Ordenament de Sancta Gleisa, от полного уничтожения в этом мире. Они должны были сохранить живой источник спасения: власть отпускать грехи, исходящую из епископской ординации, и связующую каждого Доброго Человека с апостолами – создать своего рода санктуарий в итальянском убежище. И ожидать, когда возникнут благоприятные условия для возрождения, пробуждения, реконкисты, возвращения. Именно для выживания Церкви было предпринято это рискованное дело, но риск был просчитан.

Возможно, в 1299 г. обстоятельства казались более благоприятными? Однако если после столетия преследований и репрессий верующие были еще многочисленны, то Добрых Людей оставалось всего несколько, и они не имели особых связей между собой. Как несколько Добрых Людей в изгнании, собираясь присоединиться к тем немногим Добрым Людям, которые еще оставались в стране, надеялись бросить вызов безжалостным властям мира сего? Монархический порядок, установившийся от Тулузы до Безье, с его офицерами, администраторами, солдатами, возвеличиваемый одержавшей победу Римской Церковью, являлся манифестом нарождающегося нового мира. Это был мир очень централизованным и однородным, там ни одна неортодоксальная мысль, никакая диссидентская практика – направленная против Церкви или короля – не могла быть позволена. Но в этом мире богатство и хорошая карьера доставались умельцам этой новой современности: буржуа и коммерсантам, бальи и консулам, юристам и судейским. Это был мир приспособленчества, существовавший под бдительным идеологическим оком полицейской бюрократии Инквизиции. Во всех городах - Каркассоне, Безье, Альби, Лиму, Тулузе, потерявших своего графа, но также в Памье и Фуа - нищенствующие ордена, доминиканский и францисканский, построили свои монастыри – и проповедовали. Потихоньку интеллигенция покорялась королю и становилась на его сторону.

В самом графстве Фуа, откуда были родом Пейре и Гийом Отье, ощущалась поступь нового мира. Даже если граф Рожер Бернат III, последний Рожер Бернат, все еще хранил какие-то сантименты к обескровленной Церкви Добрых Людей и высмеивал Римский клир в кругу близких, дочери семьи де Фуа ныне не становились Добрыми Женщинами; в отличие от Фелипы, Эрмессенды и Эксклармонды, сестры и дочери графа удовлетворяли свое религиозное рвение в цистерцианских или фонтенвристских монастырях. Агнес де Фуа, сестра Рожера Берната и графиня де Комменж, давала богатые дары аббатству де Вальнегр; Констанция де Фуа, дочь графа и дама де Леви, основала в Мирпуа монастырь де Болье. Тяжелым и непреодолимым было влияние французской монархии в Лангедоке; тяжелым и непреодолимым было влияние нарождающихся централизованных монархий в Европе, то есть во всем христианском мире.

Но в 1299 г. затея с возвращением Добрых Людей казалась, возможно, менее отчаянной, чем мы сейчас видим ретроспективно, в холодном свете Истории. Дело не только в том, что верующие были готовы к тому, чтобы подпольная Церковь могла бросить в их среду семена новых призваний – обеспечивая свое будущее и подготавливая возрождение. Дело еще и в том, что в графстве Фуа само высшее общество, как сельская знать, так и богатая и властная элита городов в большинстве своем оставались верными подпольной Церкви. Более того, через несколько лет, в Каркассоне, Альби и Тулузе, Инквизиция, увлекшись необузданными злоупотреблениями властью, создала против себя удивительный лагерь свободного сопротивления – и твердокаменный союз политики и религии неожиданно дал трещину[1]. Таким образом, не одни еретики, втайне и между собой, критиковали эту репрессивную машину.

В 1285 г. консулы Каркассона осмелились разоблачить в открытом письме злоупотребления инквизитора Жана Галанда:

 

Вопреки обычаям Ваших предшественников, Вы построили новую тюрьму, которую назвали Муром, но лучше бы назвали ее адом. Вы сконструировали там тесные камеры, чтобы пытать людей и издеваться над ними, подвергая разнообразнейшим мукам. Одни находятся там в темноте и без воздуха, так что уже не могут отличить день от ночи (…) В других камерах несчастные постоянно остаются в кандалах (…) так что не могут даже пошевелиться. Они вынуждены испражнятся под себя, и не могут укрыть спины от ледяной земли (…) Других сажают на «кобылу», многие утратили возможность двигать конечностями из-за жестокости пыток, и полностью потеряли здоровье (…). Их жизнь настолько мучительна, что смерть представляется им освобождением. И потому они вынуждены называть правдой то, что на самом деле является ложью…[2]

 

Новым элементом, благоприятным для еретических стратегов, было то, что население и бюргеры инквизиторских городов, прежде всего Каркассона, но вскоре и Альби, подняли восстание против злоупотреблений доминиканской Инквизиции: это было спонтанным движением, без всяких непосредственных связей со старым катарским сопротивлением. Самым важным здесь было то, что впервые, несмотря на множество народных бунтов, призыв именитых людей городов к королевскому правосудию, кажется, был выслушан. После первого бунта бурга Каркассона[3] против Инквизиции в 1295 г., многочисленные письма короля Филиппа Красивого своему сенешалю – от 3 января, 5 мая, 15 мая 1296 г. – демонстрируют нам, что королевская власть в самом деле заняла позицию противостояния своеволию инквизиторов. Весной 1297 г., когда Пейре и Гийом Отье стали катарскими послушниками в Ломбардии, новые королевские письма, от 5 мая и 6 июня запретили сенешалю Каркассона подчиняться приказам инквизитора об арестах. Что мог сделать инквизитор без солдат и «рук светской власти»? Население бурга почувствовало поддержку.

После многократных повторных бунтов, обстановка в Каркассоне стала настолько напряженной, что инквизитор вынужден был удалиться в Альби, укрывшись за безопасными стенами укрепленного епископского дворца Берби. И когда в 1299 г. все инквизиторы Лангедока – Никола д’Аббевилль в Каркассоне, епископ Бернард де Кастане в Альби, Бертран де Клермон в Тулузе, - получив поддержку Фулько де Сен-Жоржа, приора доминиканцев Альби, объединились и вновь начали полностью политический обширный процесс против многочисленных южных знатных и именитых людей, неожиданно возникает фигура бунтовщика-францисканца, которого с энтузиазмом поддержала толпа: Берната Делисье. В 1301 году в Тулузу прибыли двое королевских следователей, один из которых, Жан де Пикиньи, открыто стал на сторону населения городов против доминиканцев. В то же время Бернат Делисье во главе делегации жертв, поехал во Францию, в Санлис, чтобы предстать перед королем и подать ему жалобу Каркассона против Инквизиции.

Что, если далекое и всемогущее правосудие короля Франции, через его сенешалей, представителей и следователей, будет теперь защищать народ южных городов, предпринимая меры для ограничения власти Инквизиции? Что, если светская власть перестанет отныне быть опорой религиозных судей? Короче: что если, как граф де Фуа в своих владениях, король Франции в своих сенешальствах, станет защитой народа от произвола инквизиторской полиции? Эта надежда кажется не такой уж нереалистичной, если мы добавим, что в это самое время король Франции Филипп Красивый фактически начал настоящую войну с папой Бонифацием VIII. Понемногу институцию Инквизиции начали критиковать, оспаривать и ставить под сомнение. Можно ли сказать, что это было одной из причин, которую осознавали еще в 1296 г. нотариусы из Акса, посчитав ее благоприятным условием для окончательного вступления в катарскую Церковь? И особенно в 1299 г., не сочли ли они, что пришло время для Добрых Людей использовать этот шанс для великого возвращения? Верили ли Пейре Отье и катарские иерархи в Ломбардии и на Сицилии в это дыхание надежды? Фактом является то, что на протяжении нескольких лет кризис инквизиторской институции в контексте конфликта между королем и папой предоставил подпольным начинаниям Добрых Людей недолговечную, но эффективную возможность.

 

Убежденность Пейре Отье

 

            Затея с возвращением могла быть, конечно же, только коллективным решением. Когда мы видим, что столько Добрых Людей вместе решают возвратиться, то это, вне всякого сомнения, означает, что подобное возвращение было согласно с планами их Церкви. Среди пятерых Добрых Людей, отправившихся в Окситанию, нет ни одного представителя иерархии: епископ или Старший Сын Раймонд Изарн со своими двумя товарищами остается в сицилийском санктуарии, как и диакон или Старший Бернат Одуэ со своим новым soci Матью Герма в убежище в Ломбардии. Добрых Людей отправили «проповедовать в мире, который во зле лежит» - как говорится в Деяниях – их отправила Церковь, которая сама, по вполне разумным причинам, осталась в тылу, чтобы сохраниться.

Однако стоит подумать о том, какова же была роль Пейре Отье в принятии этого решения, состоявшегося сразу же после его посвящения – словно катарская Церковь, столько лет дремавшая в ломбардском укрытии, ожидала именно его, чтобы пробудиться. Можно сказать, что с точки зрения Церкви, братья Отье принесли в подпольную диаспору многообещающую поддержку знатных людей, освежающий глоток свежего воздуха. Эти новообращенные добровольцы принесли в Церковь не только свои интеллектуальные способности и ученую культуру, не только свое рвение к прозелитизму. Даже их социальный престиж и положение в обществе которые они образцово покинули ради Бога и Евангелия, стали особо впечатляющим аргументом для верующих, которым они проповедовали. Они были неожиданными добровольцами, авторитет которых мог поддержать раненную, истощенную и преследуемую Церковь. К тому же, что немаловажно, они могли восстановить подпольный катаризм во всех его прежних связях – семейных, профессиональных, светских – можно даже сказать, политических. Через эти связи, организовав что-то вроде катарской «партии», собрав далеко не ничтожные материальные средства, Церковь могла обеспечить себе базу для эффективной духовной реконкисты. И вполне возможно, что с точки зрения иерархии, находившейся в убежище, прибытие и поддержка личностей такого масштаба, как бывшие нотариусы из Акса, могли стать главными движущими силами, позволившими поставить вопрос о возвращении на повестку дня.

Но, возможно, было и нечто большее. Как не различить у истоков этого коллективного решения силу личного убеждения Пейре Отье? Прежде всего, прибыв в ломбардское убежище зимой 1296-1297 гг., он принес туда не просто свежие новости, но информацию особого качества, потому что эта информация исходила от патриция, представителя графской интеллигенции Сабартес. В особенности, речь шла о событиях в Каркассоне, Альби и Тулузе, о чрезвычайном напряжении между Инквизицией и народом и буржуа городов, о надеждах, зародившихся в Лангедоке на правосудие короля против произвола доминиканцев, и о настоящей войне между папой и королем Франции. Объем этой информации и ее анализ были одновременно и намного большими, и более верными, чем те, которые могли донести сюда, в Ломбардию, крестьянские мигранты из Лаурагес. И если нашелся человек, который, как можно себе вообразить, выступил перед собранием совета Церкви с защитительной речью в пользу благоприятных обстоятельств возможного возвращения, то таким человеком мог быть только Пейре Отье.

Кроме того, не стоит сомневаться в том, что он сам был горячим сторонником этого возвращения; когда он предпринял путешествие в Ломбардию, то с самого начала сделал это с целью вернуться. Вряд ли можно представить себе его увлекшим своего брата Гийома в Италию единственно для того, чтобы жить там до конца своих дней в тихом свете Добра. Этот человек предстает перед нами как носитель призвания великого возвращения своей Церкви, как убежденный сторонник реконкисты. Возможно, кое-кому это покажется подозрительным. Возможно, нам скажут, что наше знание его судьбы, сыграло с нами злую шутку и привело к проецированию на его мотивацию недолжной ретроспективной интерпретации. Действительно, вернувшись с несколькими другими людьми, он подверг себя большому риску, потому что находящаяся в изгнании иерархия приняла решение о том, что наступил благоприятный момент и назрели условия для попытки пробуждения катаризма в Окситании. Но еще до принятия этого коллективного решения Пейре Отье, как мы уже видели, был озабочен как вопросами прозелитизма, так и пастырского служения. Это случилось еще до того, как он покинул Акс. И впоследствии, мы вновь видим его во главе этого пробуждения катаризма в Окситании, куда он, по крайней мере, привнес ясность и четкость своего аналитического мышления просвещенного и именитого человека, и свою личную силу убеждения. Он явно стоял и во главе этого великого возвращения.

В своем новаторском и интеллигентном исследовании о пробуждении катаризма в Сабартес в 1300-1310 гг., Оливье де Робер поставил вопрос о возможном участии Рожера Берната III де Фуа в этой затее его нотариусов из Акса[4]. Это правда, что «катарская партия», эта интеллигенция Сабартес, из которой вышли новые Добрые Люди, и которая приняла их возвращение и сопровождала их в графстве Фуа, в большой степени состояла из именитых людей, занимающих высокие должности, и графских офицеров. Граф мог закрыть на это глаза, но он не мог об этом не знать. Можно даже вообразить, что он мог если не склоняться к «еретическим инициативам», то, как минимум, «покрывать» их; и от этой мысли остается только один шаг до идеи о том, что и в этом проявляется дерзость и умение графа как политического игрока между двумя монархиями, окружавшими его пиренейское графство…

Бывший нотариус из Акса точно так же прекрасно проанализировал и объяснил своим товарищам все нюансы благоприятных политических обстоятельств. С тем только отличием, что его заангажированность была исключительно религиозной. В течение нескольких месяцев, которые Пейре Отье провел в Ломбардии после своего посвящения в качестве товарища Берната Одуэ, он выяснил и составил список надежных контактов Церкви в Лаурагес, Тулузен и Альбижуа, - имен проводников, верующих, названий деревень и хуторов. Самому ему были известны ключевые лица в графстве Фуа. Ему также была доверена важная информация о деньгах Церкви – возможно, в виде верительных грамот и векселей, с указанием менял и банкиров, которым можно доверять. И, наконец, перед отправлением в великое возвращение, Бернат Одуэ – возможный диакон Церкви – делегировал Пейре Отье первую ступень религиозного авторитета над всей группой Добрых Людей – то есть назначил его Старшим[5]. Вместе со своим Старшим, Добрым Человеком Пейре из Акса, Добрые Люди, шедшие пробуждать Окситанию, всегда будут составлять – даже на расстоянии, рассеянные по стране по парам из двух товарищей – общину Церкви. Структурированную и сплоченную группу, обладающую как материальными, так и человеческими ресурсами, и готовую к решительным действиям. Это затея безмерно рискованная, но подпольщики просчитали все возможные шансы, которые они могли использовать. Возвращение Пейре Отье и Добрых Людей не было спонтанным движением: это был продукт стратегического расчета.

 

Заговор надежды

 

И самый главный элемент: глубинная мотивация Пейре и каждого из сопровождавших его Добрых Людей, как и оставшейся в укрытии иерархии, была основана на акте веры. Они не были партизанами, участниками сопротивления, революционерами или политиками – даже если их демарш был похож на восстание; эти бунтовщики не собирались применять иного оружия, кроме оружия Духа. В своем плане реконкисты, прежде всего, они были монахами, следующими высшему промыслу, которое они не могли назвать иначе, кроме как божественным. Даже если эта формулировка кажется нам наиболее далекой от катарской концепции христианства, мы можем попытаться понять, что для Пейре и его друзей, Отец Небесный, даже не имея никакого отношения к конвульсиям этого мира, в этой авантюре великого возвращения был на их стороне. Он был в них.

Спасти свою душу, спасти все души, спасти Церковь: все еще было возможно. Вспомним, что катаризм не был простым движением религиозного диссидентства, или школой иной теологческой интерпретации, но структурированной Церковью, претендующей на апостольскую преемственность. И этим определялись сила и оригинальность катаризма в общей панораме средневековых европейских ересей, и в то же время чрезвычайно драматическим способом ограничивались условия его выживания. Таким образом Церковь, даже рассредоточенная, сохраняла свои структуры нетронутыми: оставался народ верных, даже находящихся под угрозой, Добрые Люди оставались утешителями, даже если их была только горстка, епископальная иерархия хранила власть посвящения, даже если ограничивалась одним епископом, одним диаконом и одним Старшим, и в целом продолжала быть пламенеющим очагом, способным возобновлять и распространять обетование Спасения.

С точки зрения неустрашимых верующих, рискнувших пуститься в путешествие в Ломбардию, чтобы получить посвящение, а потом отважиться вернуться в Окситанию в качестве Добрых Людей, с точки зрения Пейре Отье и его братьев, Церковь не могла исчезнуть. В этом мире, князем которого есть Сатана, она является Gleisa de Deu: Церковью Божьей, которой Христос доверил путь Спасения – проповедь Евангелия и власть связывать и развязывать. Для Божьих душ, заточенных в забвении тел, она представляла единственные врата, открытые в вечность Царствия – небесную родину. И даже если в этом злобном мире Церковь Христова может быть только преследуема[6], эти врата не могут закрыться, Царствие не может стать недоступным. Как принять идею о том, что Церковь исчезнет, не выполнив своей миссии, а пастыри будут уничтожены, не приведя в овчарню всех «заблудших овец Израилевых»? Неужели зря Отец Небесный послал в этот мир Своего Сына, чтобы призвать души к спасению? Добрые Люди знали, что Отец на их стороне и знали, что хотя зло в этом мире могущественно, но в вечности оно не может победить. И они были апостолами, наследниками апостолов Христовых.

Человек веры среди людей веры, апостол во главе группы апостолов, вот как следует представлять Пейре Отье. Даже если объективные обстоятельства складывались благоприятно для их великого возвращения, даже если все риски были просчитаны и все шансы были проанализированы, следует понять, что фундаментально их предприятие выскальзывает из владений строгого рационализма, что их затея имеет метафизическую сущность. Они верили в свою миссию. И на самом деле у них не было страха. Они знали, что даже если сегодня их инициатива обречена на поражение и их легион будет перебит, он все равно станет частью более широкого движения, все равно будет вписан в план Божий, который, в конце концов, одержит победу. Но они должны были помочь ему одержать победу. Они знали, сколь могущественными заповедями определена цель их жизни: всё это проповедовали апостолы первым ученикам Христа, жившим, как и они, в чрезвычайно враждебном окружении, и Церковь которых так же была травима: «Бодрствуйте, стойте в вере, будьте мужественны, тверды…» (1 Кор. 16, 13). Не бойтесь, будьте стойкими, confortamini, утештесь[7]. Теми же словами, немного позже, вернувшись в страну, Добрый Человек начал проповедовать надежду и мужество молодым верующим, которые могли стать будущим его Церкви – и хранить открытыми врата в небо.

Вот кто стоял во главе Добрых Людей великого возвращения, Старший Пейре из Акса – некогда нотариус Пейре Отье – как не представлять его человеком энергии и убеждения? Человеком, готовым помочь Провидению? Человеком, который верил, уже в самом начале пути, что цель достижима.

---

[1] О нескольких кризисах Инквизиции под конец XIII ст. и «Каркассонском безумии» в первые годы XIV ст., см. фундаментальное эссе Жана Дювернуа во вступлении к его книге Процесс Бернарда Делисье, 1319 Le Peregrinateur, 2001, p. 5-23.

[2] Рукопись Муниципальной Библиотеки Тулузы (Ms 626, f 546-549). Расшифровка и перевод текста Жана Дювернуа, Процесс…, там же, р. 8.   

[3] Под конец XIII ст. и позже, бург Каркассона представляет собой нижний город, королевскую бастиду, где живет народ, буржуа и ремесленники, а также консулы; он находится в оппозиции к Сите, центру политической (сенешаль короля) и религиозной (епископ и инквизитор) власти.   

[4] Olivier de Robert, Le dernier soufflé du catharisme… op. cit, p. 166-169.

[5] Пейре Отье постоянно и во многих случаях называют Старшим в показаниях первого десятилетия XIV века. Скорее всего, это звание было делегировано ему Бернатом Одуэ перед его отбытием из Ломбардии, что более правдоподобно, или же во время краткого пребывания диакона в Окситании несколькими годами позже.

[6] «Если Меня гнали, то будут гнать и вас». Эта цитата из Писаний является лейтмотивом проповедей Добрых Людей.

[7] См. проповедь Пейре Отье для Пейре Маури. J.F. 925.