Жан Дювернуа. Инквизиция в катарских землях. Арест Белибаста. Окончание

[credentes]

 

Затем Арнот познакомился и с другими беженцами: сестрой Гийометты Маури, которая жила в Бесейте возле Морельи, и с женщиной из Тараскона, Эспертой, которая жила в Лериде.

 

На следующее утро я ушел и отправился прямо в Тараскон, а потом пошел в епископство Памье встретиться с Монсеньором епископом и братом Гальярдом, поскольку я встретил еретика, которого, как я полагал, мог привести к Монсеньору епископу. Он дал мне денег, чтобы пойти за этим еретиком, и я принес клятву, что сделаю все верно и в точности. Монсеньор епископ разрешил мне сделаться верующим этого еретика, и делать все, что тот пожелает, при условии, что я не буду в это верить. Мы уговорились, что достаточно будет, чтобы я привел еретика на земли графа де Фуа.

Впоследствии я вернулся прямо в Лериду к Эсперте, и сочинил ей историю о том, что я встретил своих тетю и сестру, и что моя тетя очень богата, но она не может ни идти, ни ехать на лошади из-за своего возраста и подагры, но она очень хочет видеть Монсеньора Морельи, и что я вернусь туда на Пасху.

Эсперта спросила меня тогда, был ли я в Сабартес, и я ответил ей, что да, даже в Тарасконе и в Жюнаке. Она сказала мне: «А этот злой дух все еще сидит в Памье?» И я ей ответил: «Да, но в данное время он не может сделать никакого зла нашим друзьям, потому что он занят еврейскими книгами[1]. Эсперта мне сказала: «Ко всем чертям! Почему он не сдохнет от какой-нибудь заразы?»

Оттуда я пошел прямо в Сан Матео и прибыл туда за пятнадцать дней до Рождества Господа Нашего прошлого года, и провел восемь дней в доме Гийометты. Я сказал ей, как я встретил своих  тетю и сестру, что моя тетя богата, но она не может ни идти, ни ехать на лошади, и что идея женитьбы Арнота и моей сестры ей понравилась. Я ей сказал, что я еще был в Жюнаке и Тарасконе, и Гийометта меня спросила, жив ли еще этот дьявол, епископ Памье. Я  ответил ей, что да, и сказал ей, что для наших друзей все стало еще хуже, чем было ранее, ибо он наново вызывает тех, кто уже получил наказание, и заставляет их признаваться.[2] И он столь ужасен, что когда я переходил перевал, то от страха у меня на голове волосы становились дыбом. Гийометта мне ответила: «Вот так происходит, когда на тебя падает тень демона! Ибо в нем воплотился Сатана. И в любом случае Сатана в его сердце, а также семь злых духов». Я все это подтвердил и также добавил, что епископ известен своей жестокостью.

Пьер Маури спросил меня, был ли я в Сабартес, и я ему ответил, что да, в Тарасконе и в Жюнаке. Он мне сказал: «Этот злой дух всегда сидит в Памье?» Я ему ответил, что да. «А он арестовал кюре Монтайю?» Я ему ответил, что да, и Гийометта сказала: «Видите, что произошло с этим кюре, который преследовал Церковь Божью! Всякого, кто ее преследует, ждет плохой конец, и Бог показывает это даже в этом мире. Вот, - сказала она, - когда умер брат Жоффре, инквизитор Каркассона, то никто не видел его мертвым, но когда на следующее утро пришли к его ложу, где он умер, то увидели двух черных котов, одного с одной стороны ложа, а другого – с другой, и эти коты, - сказала она, - были злыми духами, которые составляли компанию этому инквизитору».

Пьер Маури сказал мне, что ни он не боится того, что арестовали этого кюре, ни тем более Жан, его брат, ибо, - сказал он, - если этот кюре скажет что-нибудь, из-за чего его арестуют, то он первым его обличит. И в самом деле он мне сказал, что однажды он ел с этим кюре возле источника (названия которого я не помню) хороший рыбный паштет, а вместе с ним было двое добрых людей. Пьер Маури сказал тогда, обернувшись к  Гийометте: «А Бернард Клерг, его брат, ничего не знает об этом деле».

После этого я сказал Пьеру Маури, что хочу провести праздник Рождества Господа Нашего с Монсеньором Морельи, и хочу оплатить все расходы этого праздника, ибо моя тетя сказала мне это сделать и дала долговую расписку на десять ливров, которые был обязан дать мне человек, который был ей должен, и он заплатил мне золотыми агнцами (этих агнцев дал мне Монсеньор епископ).

Это обрадовало Пьера Маури, и мы уговорились, что разделим эту сумму пополам - половину для меня и Гийома Белибаста, а половину - для Пьера Маури и его жены. Мы пошли вместе в Морелью, и большую часть дороги он объяснял мне веру, обычаи и науку секты еретиков, и сказал мне о некоторых заблуждениях, о которых мне уже говорил еретик.

И он сказал мне: «Вы ведь еще не знаете, как совершать melioramentum[3]? Я спросил его, что такое этот melioramentum, и он мне сказал, что расскажет и покажет, как это делать, потому что он более обучен Добру, чем я, самый младший среди них. Я спросил его, как это делать, и он мне сказал, что когда мы окажемся перед Монсеньором Морельи, то между нами и Монсеньором будет лавка, и Монсеньор будет стоять по одну сторону лавки, а мы – по другую, и один из нас скажет Монсеньору, преклоняясь: «Благословите нас», и, говоря это, станет на колени у лавки перед еретиком; на что еретик ответит: «Пусть Господь Вас благословит». Тогда тот, кто встанет на колени, положит на лавку соединенные руки, а после этого он склонится над руками и поцелует их, и так должно быть три раза. После этого он поднимется, подойдет к еретику, коснется одной щекой щеки еретика, другой щекой – другой щеки, а в третий раз – первой щеки, которой он коснулся, а затем поцелует еретика в уста[4]. Это они называют melioramentum. Он мне все это объяснял, но деталей я уже не помню.

Когда мы прибыли в Морелью, то еретик был у себя дома, вместе с Раймондой и Кондорс, ее сестрой из Жюнака, которую еще называют Бланш. Мы обняли еретика. Потом я ему рассказал, что нашел свою тетю в Пальярес, городе, неподалеку от Сердани, что моя тетя очень богата, и она воспитала мою сестру, и хорошо управляет домом. В течение некоторого времени она принимала двух добрых людей и одевала их. Она была очень счастлива меня видеть, особенно, когда я сказал ей, что устремлен к Добру. Она загорелась желанием увидеть Монсеньора, но она не может прийти сюда по причине своего возраста и подагры, от которой она страдает. Ей очень понравилась идея и предложение Монсеньора заключить брак между моей сестрой Раймондой и Арнодом, сыном Гийометты, но моя сестра не может ее покинуть, поскольку она за ней ухаживает. «Но, - сказал я, - Вы можете сами прийти к ней, и она сделает все, чего бы Вы ни пожелали, ибо она мне сказала, что больше поверит одному Вашему слову, чем сотне моих. Если Вы захотите пойти, то она дала мне достаточно денег, чтобы купить Вам все необходимое, и я Вас отвезу на лошади. Теперь смотрите, что следует сделать. Моя тетя сказала, что если Вы пожелаете к ней прийти, то это лучше сделать во время Великого Поста, и тогда Вы сможете есть то же, что и другие, потому что если Вы пойдете в другое время, и не будете есть мяса, то Вас кто-нибудь сможет распознать. Но, конечно, не следует подвергать Вас опасности такого похода, ибо может быть лучше было бы для Вас не ходить и не подвергать себя риску на дороге. Так что подумайте над этим, хотите ли Вы идти, и если Вы не хотите, то я сам принесу Вам все, что моя тетя передаст для Вас».

Затем я сказал ему, что я был в Сабартес, в Тарасконе и Жюнаке, и что я ему принес две турских  монеты, которые ему передал мужчина из Лавеланет, а женщина из Вильнёв должна ему двадцать су, которые я не забрал, потому что не имел разрешения с ее стороны[5].

Еретик сказал мне: «Эти злые духи и дальше преследуют наших друзей в тех краях?» Я ему ответил, что да, и до такой степени, что когда я проходил перевалы, чтобы попасть в королевство Франция, у меня мурашки по коже забегали. Он мне сказал, что добрые духи, приблизившись к царству сына Сатаны, ужаснулись, и что сказано, что так произошло и с Сыном Божьим, когда Он вошел в царство дьявола.

Пьер Маури тогда меня спросил, кто устраивает эти гонения, и я ему ответил, что это новый епископ Памье. Еретик спросил меня тогда, действует ли этот епископ самостоятельно или через посредство Братьев-Проповедников, и я ответил ему, что и самостоятельно, и вместе с братом-проповедником по имени Гальярд, который пребывает вместе с ним. Если этот епископ делает зло, то Брат Гальярд делает еще хуже. Кондорс сказала тогда: «Я знаю этого Брата Гальярда, он уже очень старый. К черту, сколько ему уже может быть лет?» Еретик сказал: «Всё, что могут сделать демоны плохого, то только плоти в этом мире, но мы устремлены к другому».

Я ему сказал еще, что моя тетя просила меня разыскать моего брата Бернарда в Валенсии и вернуться вместе с ним к ней, поскольку у нее хватит денег на нас двоих, и я пообещал ей это сделать.

И после этого разговора мы вместе поужинали - Пьер Маури, его жена Раймонда, Кондорс или Бланш, сестра этой Раймонды, дочь Раймонды и я. В начале трапезы еретик благословил хлеб, как обычно, и раздал нам благословленный хлеб. После ужина мы собрались у очага, и еретик предложил нам развлечься. Он попросил Кондорс рассказать, как она обвела вокруг пальца этого старого бобыля, инквизитора Каркассона (говоря о благой памяти Брате Жоффре).

Кондорс рассказала, что когда она предстала перед инквизитором Каркассона, то сделала ему несколько признаний относительно ереси, притворяясь полной простушкой. Инквизитор принял ее исповедь с благоволением и даже похлопал ее по плечу, а она бросилась ему в ноги, обняла их и стала умолять о милосердии. Инквизитор сказал ей тогда, чтобы она не боялась, потому что он ей ничего плохого не сделает. И впоследствии он ее освободил, хотя, - сказала она, - она не призналась даже в половине того, что делала, и что знала о других, потому что если бы она рассказала всё, то к некоторым людям пришло бы Несчастье[6].

Эта история всех рассмешила. Той ночью Пьер Маури, еретик и я спали на одном ложе, Пьер Маури посередине, а еретик с краю, и он вставал молиться, как это у него в обычае.

На следующий день после завтрака мы пошли прогуляться – еретик, Пьер Маури и я, и я им показал золотого агнца, которого, - сказал я, - я получил от своей тети, так же, как и девять других, из которых я уже использовал два на собственные нужды, но остальные у меня все еще есть. Я сказал еретику, что если он хочет взять этого агнца, или даже других, то он может их взять, потому что таково было желание моей тети, которая попросила меня провести Рождество вместе с ним, но так, чтобы он ничего не тратил, но наоборот, обеспечить его нужды этими деньгами, что я и предложил сделать. Еретик ответил: «Пусть так и будет из любви к Богу; и пусть Бог спасет наших друзей и подруг». Потом он мне сказал, что решился пойти со мной искать мою тетю в середине ближайшего Великого Поста.

 Было также решено, что я отправлюсь в Валенсию с Пьером Маури, после праздников, искать моего брата Бернарда, чтобы привести его к еретику, и чтобы затем все мы пошли к моей тете, как она того якобы желала. Пьер Маури сказал, что это хорошо, если он пойдет искать Бернарда, потому что если тот вернется, то вспомнит Добро, ибо, как он сказал, он не таков, чтобы забыть Добро и устремление к нему, если он уже это видел: «Когда мы придем туда, то сразу же увидим, привязан ли он к роскоши мира сего и не заботится о другом мире, мы узнаем его намерения, и следует ли ему доверять.

Также было решено, между Пьером Маури и мною, что я оплачу расходы путешествия до Буррианы, которая находится на полдороге от Морельи до Валенсии, что я и сделал. Через четыре дня после Рождества Пьер Маури и я решили отправиться в Валенсию, а перед этим совершить melioramentum перед еретиком описанным выше способом. Потом мы пошли из Сан Матео в Кастельон де Бурриана, а потом оттуда – в Бурриану. В этих городах мы искали Раймонда Изауру, который обычно там останавливался, но не нашли его.

Потом мы отправились в Валенсию, и спросили о моем брате Бернарде в доме Раймонда Гийома. Но мы не нашли его там, и нам сказали, что он уже давно уехал на Сицилию, на войну, которая шла между королем Сицилии и Фридрихом[7].

 

После моего возвращения из Валенсии, до того, как прошло пятнадцать дней с начала Великого Поста, еретик дважды приходил к Гийометте Маури. Потом, когда мы согласовали маршрут, я ушел в Морелью с Пьером Маури, Арнодом, сыном Гийометты, и другим Пьером Маури, и по дороге Пьер Маури мне сказал: «Арнод, Вы видите, как Монсеньор Морельи и все мы доверяем Вам, поскольку мы желаем, чтобы Монсеньор уже отправился в путь вместе с Вами. Он меня отправил в Бесейте к Эрмессенде, которая знала и видела дорогу Добра дольше, чем мы, чтобы спросить ее совета, хорошо ли будет, чтобы Монсеньор отправился с тобой к твоей тете. И она ответила, что не стоит этого делать, потому что она видела, как многие из наших господ были преданы фальшивыми верующими, и что мы не можем так доверять тебе, потому что ты нам еще не доказал, что тебе можно верить. Лучше было бы, сказала она, чтобы я и Арнод, или один из нас пойдут к этой тете, чтобы удостовериться, что все это правда, и тогда Монсеньор тоже сможет пойти». Пьер мне сказал, что он ей ответил, что если бы Арнод (имея в виду меня) хотел бы предать, то он уже мог бы это сделать, как здесь, так и в другом месте, ведь он всех нас знает, и он, в конце концов, решил послушаться еретика, а не совета Эрмессенды.

Тогда я ему сказал, что он дал намного лучший совет, чем эта Эрмессенда, и он мне сказал: «Арнод, Арнод, смотри же, не предай нас, ибо в твоей семье уже попадались злобные предатели Церкви Божьей».

Прибыв в Морелью, мы провели там ночь. Мы решили, что Арнод Маури, который должен был жениться на моей сестре, не должен требовать больше, чем сорок ливров приданого, а также одежду и мула, который повезет эту одежду, и он дал обещание, вложив руки в руки еретика, ибо, как сказал Пьер Маури, это обещание в руках Монсеньора (то есть еретика) имеет большую ценность, чем на Евангелиях, и еретик добавил: «Вы хорошо сказали» [8].

На следующее утро Пьер Маури, брат Гийометты, совершил melioramentum и вернулся в Сан Матео, а еретик, другой Пьер Маури, Арнод Маури, сын Гийометты, и я вместе отправились в Бесейте. Когда мы прибыли в этот город, то отправили вперед Пьера Маури и Арнода, чтобы они глянули, можем ли мы остановиться в безопасности у Эрмессенды, опасаясь, что Жанна, дочь этой Эрмессенды, выдаст нас, а также выяснить, есть ли она там. Поскольку эта Жанна там была, то мы не осмелились прийти к Эрмессенде, но пошли в гостиницу, находившуюся на площади города. После ужина, когда настала ночь, Пьер Маури и еретик пошли к Эрмессенде, которая была так больна, что лежала в постели, чтобы когда ее дочь Жанна выйдет из дому, то она могла бы принять у себя еретика. Еретик и Пьер Маури еще раз поужинали у этой Эрмессенды, и когда Пьер Маури мне об этом сказал на следующий день, я заплатил за этот ужин восемь жакинов.

На другой день Арнод нас покинул, и мы дошли в тот день до Аско, где купили хорошего вина. Пьер Маури и еретик побуждали меня выпить, а Пьер тайком смешал два вина, чтобы меня споить. Видя, что они желают меня споить, я сделал вид, что опьянел и упал под стол. Пьер Маури отнес меня на ложе, но поскольку я сделал вид, что хочу помочиться прямо у изголовья кровати, он вывел меня – наполовину таща – на улицу. И когда мы остались одни, он тихо сказал мне: «Арнод, хочешь, мы отведем этого еретика в Сабартес? За это мы получим пятьдесят или сто турских ливров и сможем вести почетную жизнь, потому что этот человек говорит только дурные вещи». Я ответил ему, имитируя пьяного, который не может связать двух слов: «О, Пьер, Вы хотите предать Монсеньора! Я даже не думал, что Вы способны его продать! – и я добавил - Я не дам Вам этого сделать». Потом я вернулся в дом, бормоча, и упал на ложе, делая вид, что я мертвецки пьян. Тогда Пьер Маури снял с меня обувь, раздел меня и накрыл. Я сделал вид, что сплю, а Пьер Маури и еретик, полагая, что я сплю, начали говорить. Я слышал, как Пьер Маури рассказывал, что он говорил, и что я ему отвечал, когда я был пьян, и добавил к этому: «Я уверен в том, что мы не увидим от него никакого предательства».

На следующий день Пьер Маури спросил меня: «Как Вы провели ночь?» «Хорошо, - ответил я, - ведь мы пили хорошее вино». Но он мне сказал тогда: «О чем мы говорили?» Я ответил, что не помню, и еретик сказал на это: «А кто вас положил на ложе, кто вас раздел и разул?». Я ответил, что это сделал я сам, и еретик сказал тогда: «О мой друг, конечно, вы были не в состоянии что-то помнить».

В тот же день утром мы пошли завтракать во Фликс, и поскольку река Сегре[9] протекает мимо этого города, когда мы проходили мимо переправы, Пьер Маури вздохнул. Потом он рассказал мне, что когда-то давно он пришел во Фликс, где в основном жили сарацины, в тот день, который сарацины называют «праздником баранов», то есть на их Пасху[10]. Сарацин, который управлял паромом, подошел к нему и сказал, что один бедный человек на другом берегу реки спросил его, узнает ли он Пьера Маури, когда тот прибудет в Фликс. Сарацин ответил ему, что прекрасно знает Пьера Маури, и то, когда тот прибудет в город. Тогда этот человек попросил его пойти поискать Пьера и сказать ему, что на другом берегу реки друг хочет с ним поговорить. И сарацин спросил у Пьера, хочет ли он разговаривать. «Когда сарацин сказал мне это, я ответил ему, что у меня множество врагов, которым я не доверяю, и по этой причине я не могу встречаться с этим человеком. Сарацин мне сказал: «Не бойтесь отправиться к нему, ведь он один, и если он захочет сделать Вам что-то плохое, то я ударю его своим веслом». Итак, я пересек реку и приблизился к этому человеку, который попросил меня сказать сарацину-паромщику, чтобы тот отвел лодку ниже по течению, потому что он хочет помолиться. И когда я услышал, что этот человек хочет помолиться, то у меня сразу же сделалось тепло на душе, потому что я понял, что это - добрый человек. По моей просьбе паромщик отвел свою лодку ниже по течению, и этот человек стал молиться. Потом я совершил перед ним melioramentum, а затем привел его к сарацинке, у которой я жил, и попросил эту женщину заботиться о нем так же, как она заботится обо мне. Она хотела приготовить для него мясо в сковородке, но он ей ответил, что не ест ни мяса, ни крови, потому что постится. Я послал сарацинку купить рыбу, и я помыл сковородку в пяти водах. Потом я сделал ему оладьи[11] на этой сковороде с постным маслом. Я оберегал этого человека два или три дня, потом я отдал ему свой плащ, тунику, штаны, башмаки и капюшон, все лучшее, что у меня было, как и положено, а потом я дал ему пятнадцать турских монет, потому что этот добрый человек был беглецом, и пока он шел ко мне, то жил милостыней, которую давали ему верующие.

Он мне говорил имя этого еретика, но я его не помню[12].

В тот день мы дошли до Сарокка, и оттуда на следующий день до Лериды, где остановились у Эсперты. Там не было ничего особенного, разве что еретик сказал Эсперте, почему мы идем к моей тете, а именно, чтобы заключить брак и привести невесту в Морелью, где мы будем жить все вместе. Тем вечером мы говорили, что если бы у нас было мясо, то мы бы его ели, хотя в это время был Великий Пост, и я сам, чтобы лучше показать, что я верующий, съел три яйца.

На следующее утро Пьер Маури оставил нас, и я с еретиком пошел в Аграмунт. По дороге мы увидели, что над нами летают две сороки и дерутся между собой; затем они сели на дерево, а потом пересекли нам дорогу[13], и наконец, они  полетели над дорогой. И когда я сказал ему, что нужно встать и идти, он заявил мне, что устал. Потом он сказал: «Арнод, пусть Богу будет угодно, чтобы ты привел меня в хорошее место!». Я ответил ему, что я веду его в хорошее место, и добавил: «Если бы я хотел на Вас донести, я бы мог сделать это как здесь, так и в другом месте». Он ответил: «Если Отец мой так желает, и если Он призывает меня, пусть исполнится воля Его».

Потом он поднялся, и мы пошли в Аграмунт. Оттуда мы пошли в Траго, из Траго – в Кастельбо, а из Кастельбо – в Тирвию[14],  и по дороге еретик без перерыва говорил мне о своих ересях. В Тирвии я сделал так, что его арестовали[15]. Поскольку он стал соблюдать endura, то, боясь, что он умрет, я сказал ему, что раскаиваюсь в том, что стал причиной его ареста и что я помогу ему бежать из тюрьмы. Он мне поверил, прервал свой пост, а затем нас перевели в Кастельбо. С того момента, когда я сделал так, чтобы его арестовали, он не переставая называл меня Иудой, предателем, поскольку я предал Сына Божьего, то есть он сам себя называл Сыном Божьим. Еще он называл меня фарисеем, сыном дьявола и гадюкой. Он сказал мне, что я не сын Сибиллы д’Эн Бэйль. Он также говорил, что в этом мире есть четыре крупных дьявола, которые управляют миром: самый большой дьявол – это Монсеньор Папа, которого он называл Сатаной; второй дьявол – это Монсеньор король Франции, третий – это епископ Памье , а четвертый – это Монсеньор инквизитор Каркассона. Он добавил к этому еще много других богохульств.

 

И он не говорил больше ничего относительно еретика и его верных, хотя его прилежно спрашивали.

Спрошенный о том, верил ли он когда-нибудь в эти заблуждения, он ответил, что нет, но все, что он делал, он делал для того, чтобы иметь возможность ввести еретика в заблуждение и отдать его в руки Церкви и Монсеньора епископа.

После чего, поскольку наш господин верховный понтифик приказал, чтобы означенный еретик был передан инквизитору Каркассона, и помещен в тот самый Мур, из которого он некогда бежал, то дающий показания вместе с людьми означенного инквизитора отвел его в Мур Каркассона.

 

Белибаста привели в Каркассон под конец августа 1321 года. По дороге он проходил через Акс, и это видел вместе с другими житель Вайши Пьер Лафонт, который очень расстроился о его судьбе. За это он подвергся судебному преследованию, тем более, что вместе с этими неосторожными словами он еще и высказал свое мнение насчет церковной десятины.

Белибаста сожгли в городке Виллеруж-Терменез (Од) по приказу архиепископа Нарбоннского, его светского сеньора.

 

---

[1] Розыск Талмуда, который изымали и уничтожали, выполняя решение Иоанна XXII от 1320 года. Бернард Ги изъял две тележки с Талмудами в Тулузе в 1319 году и сжег их.   

[2] Жак Фурнье имел все основания считать неполными процедуры Жоффре д’Абли 1308-1310 гг. Кроме того, они были полны серьезных юридических ошибок вследствие лжесвидетельств. Таким образом, было естественно, что он наново вызывал свидетелей, которые через десять лет забыли о своих наказаниях и желтых крестах и получили назад конфискованное имущество. Но если они молчали, он отправлял их в Мур, чтобы они раскаялись. Если они добавляли к своим предыдущим свидетельствам какие-то серьезные факты, то им грозил новый судебный процесс и осуждение. Обычным наказанием было вечное заточение, а все меньшие кары – милостью. Если же они впадали в ересь после предыдущих показаний, то рисковали жизнью.

[3] Этот обряд, во время которого верующие просили совершенного благословить их и молиться Богу за них, инквизиторы называли «поклонением» (молитвой, обращенной к…) Лионский Ритуал различает упрощенную форму (reverencia), обозначающую коленопреклонение, и полную – «meliorer».     

[4] Этот обряд называется «миром» или поцелуем мира, который  был совершаем и верующими. В классическую эпоху альбигойства различались melioramentum и остальные церемонии (проповедь, consolamentum, apparelhamentum). Верующие различного пола целовали друг друга в плечо, а верующие женщины целовали книгу (Новый Завет), которую держал в руках совершенный. Но со второй половины XIII века поцелуй, который стал называться «caretas», заменил melioramentum, поскольку был менее компрометирующим для чужих глаз.     

[5] Речь идет, конечно, о Вилльнёв-д’Ольм (Арьеж). Указание на эти местности говорят нам о том, что в краях д’Ольм у Белибаста было обычное служение. Наследство, иногда довольно значительное, как и то, о котором говорилось, более или менее честно выплачивалось семьями получивших утешение in extremis.     

[6] Возможно, эта история не совсем верна в подробностях. Жоффре д’Абли сам не принимал показаний. Их принимали его заместители, Братья Жирод де Бломак и Жан де Фальгу, а он только торжественно подтверждал и заверял эти показания. Скорее всего, он сам очень плохо понимал арьежский диалект, а может быть, и окситанский язык.      

[7] Федерико Арагонским.      

[8] Присяга на Евангелии, с точки зрения катаров, была абсолютно запрещена, так же, как это мы видели выше, у вальденсов.      

[9] Через Фликс протекает река Эбре, но поскольку арьежцы спускались сюда по левому берегу Сегре, идя из Сердани, то они не принимали во внимание, что они уже миновали слияние рек.      

[10] Праздник Аид эль Кебир.      

[11] На диалекте «offas» - шарики паштета из рыбы, обваленные в муке и жаренные во фритюре, как это принято в Каталонии.      

[12] Это был Раймонд де Кастельно.      

[13] Это плохой знак. Английский фольклор сохранил следы этого суеверия в поговорке, которая позволяет нам понять, что речь идет о нехорошем предзнаменовании: «Одна сорока для скорби»..      

[14] Поскольку виконтство Кастельбо, как и город Тирвия, принадлежали графу де Фуа (следовательно, на эти территории распространялась юрисдикция Инквизиции Памье).      

[15] Версия Арнода Сикре лживая, поскольку Арнод Маури и Пьер Маури шли с ними до Тирвии и были свидетелями ареста, но он сказал, чтобы их освободили, заявив, что они всего лишь проводники. Скорее всего, он хотел, чтобы ему заплатили отдельные деньги за их арест, и желал получить новый аванс в качестве расходов на свои перемещения.