АНН БРЕНОН. РАССКАЗ ОБ ИНКВИЗИЦИОННОМ ПРОЦЕССЕ

[credentes]

 АНН БРЕНОН

 

РАССКАЗ ОБ ИНКВИЗИЦИОННОМ ПРОЦЕССЕ

 

Как воспринимался подозреваемым в ереси тот факт, что его ставили перед трибуналом Инквизиции? Как он мог реагировать на вопросы обвинителей? Случай Раймонды Марти из Монтайю позволяет нам сделать предположения на этот счет.

 

Следующий рассказ написан в «литературном» стиле. Однако он взят непосредственно из показаний Раймонды Марти из Монтайю перед инквизитором Жаком Фурнье, и дополнен многими другими показаниями, которые проливают свет на эту историю, а также содержит цитаты из оригинального текста. В частности, конец рассказа, повествующиий об осуждении Раймонды, является непосредственным, хотя и сокращенным переводом текста генерального Сермон 1324 года. Размышления, приписанные осужденной, не являются достоверными историческими фактами. Эта предложенная автором реконструкция поведения конкретной личности, столкнувшейся с Инквизицией.

 

Подозреваемая в ереси

 

«Лета Господня 1324, сего дня 21 июня. Раймонда, супруга Гийома Марти, из Монтайю, епархии Памье, дочь покойного Раймонда Маури из той же местности, Вас долгое время вызывали свидетельствовать в суд письмами нашего высокочтимого отца во Христе Монсеньора Жака, благодатью Божьей епископа Памье, как подозреваемую в ереси и соучастницу в ереси; но ни разу не могли застать Вас в вашем жилище в Монтайю…»

Кресты бесчестья, которые носили жители Монтайю. Вид на деревню Монтайю.

Нотариус епископа-инквизитора Мэтр Жоан Стработ говорит чистым и ясным голосом, словно переживает, что его не услышат. Все, что он говорит, - это правда. Вот уже два года, как я пыталась избежать Инквизиции. Я знала, что рано или поздно они придут, чтобы принести мне это письмо, вызывающее в суд. Как и многим другим, мне следовало явиться в Памье и исповедаться в том, что я знаю о ереси. Я знала, что мне все равно придется говорить, доносить на отца и мать. Я также знала, что у меня не будет шансов выйти свободной. Я была подозреваемой и виновной по определению. Мои отец и мать, братья Гийом и Арнот, моя сестра Гильельма – все прошли через это. Всё их имущество, наше имущество конфисковано. Вечное заточение. Желтые кресты на груди. Стыд и, в конце концов, смерть – всегда. Епископ и его нотариус называют это «еретической породой». Маури: семья, осужденная заранее, пропащая семья…

Я бежала из Монтайю: вместе с моим мужем Гийомом Марти мы собрали детей и пожитки, перешли перевалы, чтобы попасть в королевство Арагон, и достигли графства Уржель. Суровая горная местность, тяжелая жизнь, повсюду подозрительность и недоверие. Через два года я сказала Гийому:

- Они забыли о нас. Возвращаемся.

Но они не забыли обо мне. Почти сразу же они пришли за мной и арестовали. Они отвели меня в Памье под усиленным конвоем и доставили прямо к епископу, чтобы я немедленно дала показания.

 

Принесение присяги

 

21 июня 1324 года: они были передо мной, неподвижно сидели и все еще молчали. Двое господ-инквизиторов: Монсеньор Жак, епископ Памье, одетый как белый монах ордена Сито, но с весьма суровым лицом; и брат Гайлард дю Помьес, заместитель Монсеньора инквизитора Каркассона, весь старый и сморщенный, но тоже очень грозный в своей черно-белой рясе ордена Проповедников. Рядом с ними сидели их свидетели, помощники, нотариусы, Мэтр Жоан Стработ и другие, со своими тетрадями. А я была совсем одна, в старой юбке и помятой вуали, стояла перед ними. Мы были в большой зале дворца епископа Памье.

В Памье епископ Жак Фурнье, который был совладельцем города, построил епископский дворец. Его здание до наших дней не дошло. Он находился между castellas графа де Фуа и башней, символизировавшей его собственную власть – епископской башней. В настоящее время она входит в комплекс укреплений монастыря кармелиток.

Памье: я никогда раньше не видела ничего прекраснее этой залы из красного кирпича, освещенной множеством свечей, с лавками и сидениями из блестящего полированного дерева. Но мой страх был велик.

И вот Монсеньор Памье обращается ко мне, суровым и грозным голосом. Он говорит мне, что я должна принести присягу на четырех Евангелиях, и поклясться говорить всю правду о ереси, о себе и других людях. Что он – отец и пастырь, и что я должна ему исповедоваться – и что мои признания приведут меня к покаянию, а мое покаяние, если оно искреннее, к спасению моей души. Но если я буду лгать и скрывать правду, то это завершится для меня вечным проклятием. И тут я не смогла удержаться и стала дрожать и плакать. Чего он от меня хочет, в чем я должна признаться? Еле слышным голосом, подняв руку, я принесла присягу на открытой книге, освещенной свечами. Я поклялась говорить всё, что я знаю о ереси… Оба инквизитора сурово смотрели на меня. Тогда я вздохнула и начала говорить о своей юности. Это было менее опасно для меня. Все те, о которых я говорю, уже умерли. А я была так молода, что меня ни в чем нельзя упрекнуть…

 

Вспомнить всё

 

Это было двадцать лет тому или чуть меньше, одним летним вечером. Это было в доме моих отца и матери, и мы все сидели вокруг него. Вокруг Доброго Человека…

- Еретика? – сухо прервал меня Монсеньор. – И кого Вы тогда видели вместе с ним в этом доме?

Я еле сдержалась, чтобы снова не заплакать. Вокруг Доброго Человека – здесь нужно говорить еретика – в полутемной теплой фоганье, возле очага, сидел мой отец, Раймонд Маури, ткач – он умер пять лет назад, выйдя из тюрьмы с крестами. И моя мать Азалаис, с мягким выражением лица – она умерла двенадцать лет назад в застенках Мура Каркассона. И мой старший брат Гийом, дровосек – он тоже умер там, во власти Инквизиции. И он тогда мне говорил, со своей обычной улыбкой:

- Малышка, этот Добрый Человек – это добрый христианин, который имеет бОльшую власть спасать наши души. Он живет в праведности и истине. Попы называют его еретиком, ибо он гоним в этом мире, как Христос и Его апостолы…

И Добрый Человек тоже молча улыбался, а потом он стал проповедовать…

Но больше я не хотела ничего говорить сегодня. Мне было слишком плохо и страшно. Я думала о своих детях, которые остались с моим Гийомом, в Монтайю. Я отвечала «нет» на все вопросы инквизитора, которые меня касались. Нет, я не просила этим вечером Доброго Человека, чтобы он меня благословил.

- Говорите, что Вы не поклонялись еретику! - поправил меня Брат Гайлард своим грубым голосом.

- Нет, я не видела больше, чтобы мои родители и брат совершали это при мне. Нет, я не давала обещания отдаться Добрым Людям – извините, еретикам – на смертном одре. Нет, я…

Монсеньор посмотрел мне в глаза.

- Но верили ли Вы сознательно, что этот еретик – добрый христианин, и что он обладает властью спасти Вашу душу?

Я пришла в ужас. Отрицать, мне нужно все отрицать, любой ценой, всеми силами. Отрицать. Ничего не признавать. Ни в чем не признаваться. Нет, я никогда не верила в это, никогда не верила. Я – еретичка? Никогда! Я заикалась. Мой отец, мать, брат – увы, вот уже я и обвинила своих бедных умерших близких – все они говорили мне, что я должна в это верить. Но нет, нет, никогда я не верила в эти заблуждения. Никогда.

Монсеньор вздохнул, повернул к нотариусам горделивый профиль, наклонился к Брату Гайларду дю Помьес, пошептался с ним, потом вновь посмотрел на меня очень сурово:

- Вы не говорите всей правды, полной и искренней, хотя Вы в этом поклялись. Мы дадим Вам возможность поразмышлять неделю-другую, чтобы к Вам вернулась память или добрая воля – в интересах Вашего спасения.

 

В заключении

 

Стража увела меня. У меня было такое чувство, что это конец моей свободы, а, возможно, и жизни. Этой ночью я спала в инквизиторской тюрьме, в этой мрачной крепости Мура Аламанс, о которой в Монтайю мы говорили только шепотом. Так начались долгие дни моего ужаса.

 
Аламанс - Замок Аламанс, недалеко от Памье, больше не существует. Точная дата его разрушения неизвестна (XVIII век). На этом месте сейчас располагается усаженная платанами площадь, возле церкви бургады Ля Тур дю Крё (называемой Ля Тур Алеманд (Немецкая Башня) до 1914 года. Это название – Ля Тур дю Крё, словно хранит память ужасного очертания инквизиторской крепости.

В общей зале я встретила знакомых из деревни – женщин, которые исчезли и которых не было уже несколько недель, месяцев, а некоторых даже несколько лет: Гаузию Клерг, Гильельму Арзелье и других. Они были худыми и грязными, с потухшими глазами. Они сказали мне, что двоих братьев, которые еще у меня остались – Пейре и Жоана Маури, пастухов, бежавших в земли Арагонской короны – тоже арестовали и привели сюда из той стороны гор. Что они тоже здесь, в этих стенах, в тайных застенках, что они должны были исповедаться Монсеньору, и, возможно, они сказали что-то обо мне. Что я должна иметь это в виду. Что я должна выказывать искренность, но при этом как можно меньше признаваться, добиваясь благосклонности судей, и стараться не противоречить тому, что могли сказать мои братья и соседи. Что я тоже должна доносить… Меня терзали страх и стыд. Я уже не знала, во что я верила, во что верю, и во что еще буду верить. Есть ли еще жизнь после Инквизиции? Я попыталась размышлять спокойно, даже в этой грязи, в этом гнетущем скоплении людей. Мне нужно было попытаться выйти отсюда. Я была уверена, что мой старший брат Пейре не сказал ничего обо мне инквизиторам, что даже здесь он пытался защитить меня, как делал это всегда. Но Жоан, такой молодой и такой впечатлительный – мог ли он обвинить меня, чтобы помочь себе? Вернусь ли я когда-нибудь в Монтайю, или мне придется, как моей матери и сестре Гильельме, умереть в Муре? Никогда не увидеть детей?...

 

Дополнительная информация

 

7 июля 1324 года: я вновь стою перед ними в высокой зале епископства Памье. После всех этих дней и ночей, проведенных на ужасной соломе Мура, я чувствовала себя грязной, униженной перед всеми этими блестящими высокопоставленными особами. Мне было так стыдно, что это чувство было даже сильнее моего страха. Передо мною положили огромную книгу Евангелий, чтобы я вновь принесла присягу. И я поклялась говорить правду и только правду о ереси, о себе, о живых и мертвых… Главный нотариус громким голосом зачитал мне мои предыдущие показания, которые были полностью записаны в его реестре. Монсеньор спросил меня, есть ли мне что добавить, и сказал, что я должна чистосердечно исповедаться ему. А затем он заговорил угрожающим тоном. О спасении моей души. О еретической заразе. В прошлый раз я взвалила вину на своих мертвых, на моих бедных покойных близких, которым уже нечего было бояться в этом мире. Теперь я знала, что инквизитор желает от меня более точных фактов, более недавней информации, которая позволит им продолжать свои расследования. Что они потребуют от меня доносить уже не на мертвых, но на живых, чтобы я таким образом продемонстрировала свое чистосердечное раскаяние.

В общей зале Аламанс я раздумывала и рассчитывала, что я буду делать дальше, а комок страха стоял у меня в горле. Мы долго шептались вместе – Гаузия Клерг, Гильельма Арзелье и я.

- С Гильельмой Арзелье… На Пасху того же года…

Брат Гайлард дю Помьес грубо прервал меня вопросом:

- Когда?

- Это было пятнадцать лет назад или чуть меньше. На перевале Лавьер, возле Монтайю. Мы говорили о ереси… Она мне говорила, что те, кого Церковь называет еретиками, - это добрые христиане, которые следуют путем апостолов, и что это очень хорошо делать им пожертвования…

Нотариус записывал, его перо скрипело, а я знала, что он переводит на свою латынь все, что я говорю. И когда я это говорила, то знала, что Гильельма Арзелье уже сама призналась в этом несколько недель назад, и что я не доставлю ей этим никаких проблем. Наоборот, тогда инквизиторы будут уверены, что я тоже говорю правду…

- О ком еще Вы слышали в Монтайю, чтобы он хорошо отзывался о еретиках?

Я колебалась только миг:

- Жоан Пелисье…

Гаузия Клерг сказала мне, что она знает, что Жоан Пелисье исповедовался Монсеньору о своих встречах с моим братом Жоаном, когда в сентябре, под конец каждого летнего сезона, он приходил навестить нас в Монтайю. И я не сомневалась, что Жоан, со своей стороны, тоже не преминул сообщить об этом. Жоан слишком молодой, слишком слабый, чтобы сопротивляться инквизитору – я хорошо знала своего младшего брата.

- Я знаю от своего брата Жоана Маури, пастуха, что Жоан Пелисье из Монтайю доверил ему какую-то сумму денег, чтобы он отнес ее в качестве пожертвований еретикам вниз, в королевство Арагон…

И вновь Брат Гайлард дю Помьес прервал меня пронзительным голосом:

- Когда это было? Уточните!

- Это было приблизительно восемь лет назад, может быть, девять.

О своем брате Пейре Маури я не сказала ничего. Я дала себе слово, что о нем, который был настоящим и большим другом Добрых Людей – еретиков – и, возможно, остается таковым в своем сердце, даже в этих застенках, я не скажу ни слова. И я была уверена, что и он ничего не скажет обо мне. Кто угодно, но не он. Если у меня еще оставалось немного достоинства, я сдержу свое слово.

Теперь заговорил Монсеньор Памье. Он говорил спокойно, но так властно, что я намного больше боялась его, чем его коллегу доминиканца, который кричит и прерывает. Ведь это он, епископ и инквизитор, хочет прощупать мое сердце до самого основания, словно острым железным прутом, и он мне говорит об этом.

- Но Вы верили когда-либо сознательно в заблуждения еретиков?

 

«Я никогда не верила»

 

И вновь я все отрицала. Я бешено боролась, я кричала. Нет, я никогда не верила. Я слушала то, что все они мне говорили – отец, мать, братья, соседи, соседки. Да, возможно, я даже видела еретиков, но это было не специально. Я никогда не поклонялась ни одному из них, я никогда по-настоящему не слушала их проповедей. Я никогда не участвовала в их consolament, - извините, в их неблагочестивых церемониях. Я никогда в своем сердце не верила в их заблуждения…

- Но Вы же никогда не доносили на них, как должны были сделать… Почему Вы никогда не открыли всего этого, ни на исповеди своему кюре, ни здесь передо мной добровольно?

Мое возбуждение внезапно сменилось усталостью. Я вдруг почувствовала себя опустошенной, лишенной жизненных сил и всякой надежды. Как мне выбраться из всего этого? Вот я и попала в ловушку. Вновь я стала просить, плача, учесть, что я признаю свою ошибку. Я должна была это сделать, я должна была пойти исповедаться. Все признать перед Инквизицией, у меня даже была мысль в прошлом году это сделать, но я этого не сделала…

- Почему?

На этот раз я была абсолютно искренна:

- Потому что я боялась…

Наступило молчание, и в течение всего этого времени я желала провалиться сквозь землю. И тут раздался голос Брата Гайларда дю Помьес, заместителя Монсеньора Жана Дюпра, инквизитора Каркассона. Этот зычный голос отзывался эхом в стенах. Фраза за фразой он заставил меня повторить формулу отречения. Я отреклась. Увижу ли я когда-нибудь еще своих детей?

 

Приговор

 

8 августа 1324 года Раймонду Марти из Монтайю вместе с семью другими кающимися, среди которых был ее брат Пейре Маури, вывели из крепости Аламанс и привели в епископский дворец в Памье, чтобы они публично подтвердили свои исповеди и отречения перед инквизиторами Жаком Фурнье и Жаном Дюпра.

В воскресенье 12 августа 1324 года всех кающихся вывели из тюрьмы Аламанс и привели на кладбище Сен-Жан.






Кладбище Сен-Жан до сего времени работает, но оно, возможно, очень увеличилось. Кладбище доминирует над крышами и колокольнями города, находясь над высохшим меандром Арьежа. В то время там было озеро, около которого стоял лепрозорий. Казни на костре, которые осуществлялись при Жаке Фурнье, проходили на площади перед Муром Аламанс.

Кладбище находилось за стенами города Памье. Там кающиеся должны были выслушать свой приговор. Церемония генерального Сермон совершалась совместно обоими инквизиторами - цистерцианцем Жаком Фурнье, епископом Памье, облаченном в епископские одежды и знаки отличия, и доминиканцем Жаном Дюпра, инквизитором Каркассона, одетым в черно-белую рясу ордена Проповедников. Церемония была публичной и торжественной, перед собравшимся народом. Инквизиторов окружали все главные церковные власти, священнического и монашеского чина: аббаты Бульбонна и Комблонга, архидиакон Майорки, каноник Нарбонны, представители епископов Памье, Мирпуа, Сент-Папуля и Карпентра, приоры всех монастырей Памье, доминиканцы Инквизиции Каркассона, цистерцианцы из окружения Жака Фурнье. С ними были три нотариуса, у которых находилась книга приговоров. Церемония открылась торжественной клятвой гражданских и церковных властей перед Инквизицией – что означало полноту и верховенство власти Церкви над королями, баронами и князьями. Все представители светских властей, знать и офицеры графа де Фуа, королевских сенешалей Каркассона и Тулузы, а также семь консулов Памье вместе поклялись на Четвероевангелии придерживаться веры святой Римской Церкви и защищать ее, преследовать и арестовывать всех еретиков, их верующих и защитников, предъявлять им обвинения и выдавать их присутствующим инквизиторам и во всякое время.

Тогда Монсеньор Памье торжественно объявил отлученными всех тех, кто противодействует святому делу Инквизиции, и открыл церемонию актом милосердия, долженствующим показать материнское всепрощение святой Церкви: ношение крестов после долгих лет бесчестия было заменено для шести осужденных на обязательные паломничества. Затем перед помостом вывели двадцать раскаявшихся, которые отреклись и должны были выслушать свой приговор. На коленях, все вместе, перед народом и властями, они торжественно отреклись еще раз:

- По нашему полному согласию и доброй воле, полностью осознавая всё дело, мы отрекаемся и отвергаем всякую ересь.

И вот, когда они были освобождены от своего отлучения двумя инквизиторами, присутствующие церковники – клирики, монахи и облаты - затянули латинские гимны: «Miserere mei Deus», «Kyrie Eleison», «Salvos fac servos tuos» и под  конец «Presta quesumus Domine». Отныне, примиренные с Церковью, раскаявшиеся могли получить свое наказание.

Первые приговоры касались легких кар: желтые кресты на одежде, паломничества. Но вот пришла очередь праведного осуждения настоящих бывших еретиков, в количестве около десятка. Сегодня народ Памье увидит божественную законность инквизиторской власти, триумф Церкви в ее борьбе против еретических извращений, всякого отклонения, всякого безобразия, всякой опасности – ибо все это одно и то же. Все десятеро стояли на коленях у подножия трибуны. Инквизиторы говорили на латыни. Нотариус переводил на окситан.

- Всех вас, предварительно согласившихся получить свое покаяние и выслушать свой приговор, мы присуждаем к исцелительному покаянию во время вечного заточения в Муре…

Пейре и Жоан Маури, а еще Риксенда Кортиль из Аску, Бернат Марти из Жюнака, Бернат д’Уртель из Рабата, Раймонда Белот и другие были осуждены на тесный Мур – на застенки, на хлеб скорби и воду страданий. Раймонда Марти, сестра пастухов из Монтайю, была осуждена на общую залу в Муре. Только она одна получила такой приговор.

Она одна могла надеяться выйти когда-нибудь из крепости Аламанс, состариться и умереть в Монтайю. А о двух пастухах, ее братьях, больше никто никогда не слышал.

 

Раймонду действительно выпустили из тюрьмы пять лет спустя, согласно приговору от 17 января 1329 года. Ей было 45 лет.

Воспоминание об исчезнувших катарах на фоне нот, напоминающих о гимнах, которые распевали во время вынесения приговоров. (Мазамет, музей катаризма).