Книга Иова. Продолжение 2

5. Иов – предшественник искупительного страдания Христа. Богоборчество Иова было угодно Богу. Бог Своими испытаниями сделал неизбежным конфликт Иова с Богом и здесь, по утверждению теологов, преимущественно православных, Книга открывает нам новые глубины смысла в истории Страстей Господних. Выстраивается сомнительная параллель: Иов в струпьях, взывающий к Богу («Заступись, поручись Сам за меня пред Собою!» (Иов 17:3) - и Христос в Гефсиманском саду («Авва Отче! все возможно Тебе, пронеси чашу сию мимо Меня» (Марк. 14:36 и Матф.26:39). Также сравниваются два упрека в богооставленности: «Я взываю к Тебе, и Ты не внимаешь мне» (Иов. 30:20) - и «для чего Ты Меня оставил?» (Матф. 27:46). И в том и в другом случае муки претерпеваются не из-за воли Отца, а по злой воле Сатаны, падшего ангела. И здесь и там в центре повествования - искушение Человека, от которого зависит торжество Бога или сатаны (пари). И то и другое искушение сопровождается телесными и душевными муками, богооставленностью, прохождением через сень смертную, через ужас умирания. Но в обоих случаях это искушение заканчивается победой искушаемого, его воскресением и прославлением. Итак, Иов символизирует Христа, и не в одной какой-либо грани своего образа, а во всей совокупности, в особенности же — в своей судьбе.

            Это, конечно, очень красивая теория, если бы не одно «но». Иов ни в коей мере не Тот, Кто есть образ Бога невидимого, рожденный прежде всякой твари (Колл. 1:15) и не Тот, Кто может взять книгу из десницы Сидящего на престоле и раскрыть ее, и снять печати (Откр. 5). После Иова врата Царствия не открылись, и люди так и не увидели света. То есть, Иов не выбирал своей судьбы – ему ее навязал – по интерпретации теологов – Бог. Здесь получается, как в поговорке: без меня меня женили. И этот эксперимент – первый блин всегда комом – прошел зря, ведь Народ Божий остался в узах смерти. К тому же, как-то некрасиво проводить эксперименты на живых людях, ведь по данной версии, на Иове, как на лабораторной крысе, был обкатан искупительный подвиг Христа. Бог заставил слабого человека примерить латы Спасителя мира и спрашивает его: а сможешь ли ты их снести? Я ведь хочу простить Свой народ, да не знаю как. Правда, сам Иов подает Богу разумную идею: «И зачем бы (Тебе) не простить мне греха и не снять с меня беззакония моего?» (Иов.7:21). Но, видать, такой вариант Бога гнева не устраивает.

6. У читателя при прочтении Книги о «восстановлении Иова» возникает вполне логичный вопрос: а как же падшие в ходе эксперимента или пари дети Иова? Конечно, Бог взял у Иова семь сыновей и три дочери и столько же дал их ему вновь. Но ведь это не те же дети, которые умерли? А что же с ними? И здесь католические теологи делают выверт: отношение к детям у древних иудеев значительно отличалось от отношения к ним в современности. То есть Иов горевал по ним столько же, как и по своей падшей от огня с неба отаре. А так как Бог дал Иову десять голов детей, то можно и говорить о «восстановлении Иова». Умершие дети Иова не воскресли и не были восстановлены – «умер Максим – и черт с ним». Это что же такое? – возопит морально зрелый и достаточно умный читатель. - Древние иудеи, может, и были такими варварами, но Бог-то – нет! Он-то не был древним иудеем с моралью готтентотского пастуха! Да, новые дети Иова – это не те же сыновья и дочери, приходит к революционному выводу католический теолог Эмиль Факенхайм, но не унывает: Книга Иова, по его мнению, только помогает нам переосмыслить тему Голокоста. Но само восстановление Иова, при признании невозможности замещения детей, представляет собой тайну веры. Тайна сия, дескать, велика есть, и кто пытается лезть в нее с логикой – тот атеист и безбожник, потому что человек веры принимает христианство всем пакетом, со всеми логическими неувязками и моральными несоответствиями. То есть, жизнь в вере – это полет чувствей, несовместимых с мыслью.

 

Теперь же пришло время поговорить о трактовке Книги Иова Добрыми Христианами. Конечно, мы не располагаем прямыми свидетельствами на этот счет, но давайте попробуем реконструировать эту трактовку из того материала, который имеется в нашем распоряжении. Итак, во-первых, Добрые Христиане верили, что Благой Небесный Отец не есть творец и самодержец этого мира. Он царит в Своем Царствии, о котором Христос сказал: «Царство Мое не от мира сего» (Иоанн. 18:36), а также «Идет князь мира сего, и во Мне не имеет ничего.» (Иоан.14:30). А об этом мире говорит апостол Иоанн: «Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей. Ибо все, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего» (1Иоан.2:15,16). Князь этого мира – уж точно не Бог. Природа его власти над миром сложна, но ему может принадлежать все, что угодно, кроме душ, которые по природе своей Божьи творенья.

Таким образом, при подходе к прочтению Книги Иова у Добрых Людей уже была совсем другая матрица – взаимоотношение Бога и мира для них были совсем иными, чем у их римских и православных «братьев во Христе». Бог не управляет этим миром и не распоряжается дождями, ветрами, урожаями и недородами. Более того, Бога в этом мире нет. И человек тоже не является виновником разрыва между человеком и Богом, а, скорее, жертвой. Этот мир не от Бога, он – равнодушная к человеку (и часто враждебная) стихия, и живет он по своим законам. Князь мира сего не является вассалом Бога, даже восставшим вассалом. Он – суверенный сеньор в своих землях. Только он дурной управитель даже для самого себя. С миром он тоже не справляется. Нужно признать, что в свете этих принципов теодицея добрым христианам была не нужна. И, конечно же, Книгу Иова они трактовали как притчу и миф – то, до чего передовая католическая мысль дошла в ХХ веке, для Добрых Христиан Средневековья было общим местом.

Окончание следует