credentes | Жан Дювернуа. Инквизиция в катарских землях. Беатрис де Пляниссоль (Reply)

Беатрис де Планиссоль

Беатрис де Планиссоль, дочь сеньора Кассу, вышла замуж вторично за аристократа из Далу. Неосторожные слова стали причиной вызова ее к Жаку Фурнье. Ее признания привели к тому, что епископ вновь открыл большое досье об альбигойстве в высокогорном графстве Фуа, и особенно в Монтайю. Все жители этой деревни были арестованы и почти все подверглись преследованиям инквизитора Жоффре д'Абли в 1309 году. Этот край был заново отвоеван ересью благодаря нотариусу из Акс-ле-Терма Пьеру Отье, которого Бернард Ги сжег в 1310 году. Признания Беатрис скомпрометировали самого неожиданного из обвиняемых – кюре Монтайю.

Жак Фурнье допрашивает Беатрис 26 июля 1320 года.

Желая направить и привести ее к тому, чтобы она говорила правду, и не желая, чтобы она впала в лжесвидетельство, епископ попросил ее без принесения присяги сказать следующее. Говорила ли она когда-либо и утверждала ли, что если бы таинство на алтаре было бы истинным телом Христовым, то Христос не дал бы поедать Себя попам, и что если бы оно было таким же большим, как гора Моргайль возле Далу, то и тогда священники уже давно бы его съели[1]. Она отвечала, что нет.

Он спросил ее, видела ли она, принимала ли у себя или ходила к другим, чтобы увидеться с Пьером, Жаком и Гийомом Отье и другими еретиками. Она отвечала, что нет, но что она ранее видела Пьера Отье, который тогда исполнял профессиональные обязанности нотариуса, и что в этом качестве он составил акт продажи имущества ее мужа. Она подтвердила эту продажу присягой[2], и Пьер Отье составил документ о продаже и ее подтверждении. В то время он еще не имел репутации еретика, а она с той поры его не видела.

Найдя это заявление недостаточным, епископ предписал, чтобы Беатрис свидетельствовала вновь, на этот раз под присягой, в понедельник 29 числа. Она не явилась в суд. Тогда он издал указ всем бальи, официальным лицам и другим представителям правосудия привести ее, и их люди арестовали ее в Ма-Сен-Пуэлль (Од). Она предстала перед ним 1 августа, с тем, что было найдено при ней. Под присягой ее допросили об ее отношениях с еретиками:

Она сказала, что никаких отношений не было за исключением того, что она говорила о том, как Пьер Отье ратифицировал акт продажи имущества ее мужа, благородного Беренгера де Рокфора.

Еще она сказала, что на ее свадьбе с этим Беренгером она видела, как танцевал Гийом Отье, и это было двадцать четыре года тому. И, наконец, когда она была ребенком в Селль, за шесть лет до ее брака… каменщик, которого она там встретила, но имени которого не знает, а помнит только, что его, как ей казалось, называли Оден, спросил, куда спешат все эти проходящие мимо люди. Ему ответили, что они идут взглянуть на тело Господне, и он сказал: «Нет нужды ни в том, чтобы бежать, ни в том, чтобы спешить, ибо если бы тело Христово было так велико, как Пьет де Болька, то его давно бы уже съели вместо паштета». Именно эту фразу она повторяла в Далу, хотя не верила в это. Она не припоминает, говорила ли она или цитировала это, когда люди шли смотреть на тело Христово в Далу или было это в другое время, но ей кажется, что это было двенадцать лет тому назад.

7 августа она вновь предстала перед судом, и сделала следующее признание:

«Это было двадцать шесть лет назад в августе, когда я была женой благородного Беренгера де Рокфора, кастеляна Монтайю. Раймонд Руссель из Праде, ныне покойный, был экономом и управителем дома, в котором мой муж и я жили в этом краю. Этот Раймонд Руссель часто упрашивал меня уехать вместе с ним в Ломбардию к добрым христианам, которых мы там встретим. Он говорил мне, что Господь сказал, что человек должен оставить отца, мать, жену, мужа, сыновей и дочерей и следовать за Ним, и тогда Он дарует ему Царствие Небесное. И поскольку земная жизнь коротка, а Царство Небесное вечно, то следует, чтобы человек не заботился о земной жизни, чтобы достичь Царствия Небесного. Когда я его спросила, как же я могу оставить своего мужа и детей, он отвечал мне, что так предписал Господь, и что лучше оставить мужа и детей, чьи глаза превратятся в прах, чем оставить Того, кто дарует жизнь вечную и Царство Небесное.

Когда я спросила его: «Как это возможно, что Бог создал столько мужчин и женщин, если многие из них не спасутся?» Он мне ответил, что только добрые христиане спасутся, и никто другой – ни монахи, ни священники, никто, за исключением этих добрых христиан. Поскольку, - сказал он, - если невозможно, чтобы верблюд прошел через игольное ушко, то так же невозможно, чтобы спасся кто-либо из этих богатеев. Вот почему короли и князья, прелаты и монахи, и все богатеи не могут быть спасены, но только лишь добрые христиане. Они остаются в Ломбардии, поскольку не осмеливаются жить здесь, поскольку волки и собаки преследуют их. Волки и собаки – это епископы и Братья-проповедники, которые преследуют добрых христиан и изгоняют их из края.

Он сам, - говорил он, - был их сторонником и встречал некоторых из них. И когда он слышал, как они говорили, то больше не мог обходиться без них, и теперь его душа навсегда принадлежит им.

Когда я спросила у него о том, как мы сможем вдвоем убежать, чтобы прийти к добрым христианам, ведь если мой муж узнает, он будет нас преследовать и убьет, Раймонд ответил мне, что когда мой муж уедет в продолжительное путешествие и удалится от нашего края, то тогда мы с ним сможем отправиться к добрым христианам. «И где мы будем жить?» «Когда мы будем на месте, они займутся нами и дадут нам достаточно всего, чтобы жить». «Но я беременна. Что будет с ребенком, которого я ношу, если я уйду с вами к добрым христианам?» «Если вы приведете его в мир подле добрых христиан, то ребенок станет ангелом. От имени Бога они сделают из него короля и святого, ибо он будет без греха, что редко случается с людьми в этом мире, и они смогут воспитать его в совершенстве в своей секте, так как он не будет знать ничего иного». Он мне также сказал, что все духи, которые изначально согрешили грехом гордыни, полагали себя более знающими и имеющими больше ценности, чем Бог, и что из-за этого они пали на землю. Затем эти духи попали в тела, и мир не придет к своему концу, пока все они не получат тела мужчин и женщин[3]. Это значит, что душа ребенка, который только что рождается, так же стара, как душа старика.

Он говорил еще, что души мужчин и женщин, которые не сделались добрыми христианами, выходят из тел и входят в другие тела мужчин и женщин до девяти раз[4]. Если на девятый раз душа не попадет в тело доброго христианина, то она будет проклята. И если, наоборот, она попадет в тело доброго христианина, то она будет спасена.

Я спросила у него, как дух умершего мужчины или женщины может войти в уста беременной женщины, и через него в уста плода, который она носит в своем чреве. Он ответил мне, что дух может войти в плод, который находится в чреве женщины, через любую часть ее тела. Когда я спросила его, почему дети не говорят сразу же после рождения, если они являются старыми душами других людей, то он ответил, что Бог этого не хочет. Он мне еще сказал, что духи Божьи, которые согрешили, живут там, где только могут.

И так он склонял меня уйти к добрых христианам, рассказывая мне о разных знатных дамах, которые так поступили.

Алеста и Серена[5], дамы де Шатоверден, накрасившись таким образом, чтобы их можно было принять за иностранок, чтобы их никто не узнал, отправились в Тулузу. Когда они прибыли на постоялый двор, хозяйка пожелала узнать, не являются ли они еретичками, и дала им живых кур, сказав им приготовить их, пока она пойдет в город. И вышла из дома.

По возвращении она увидела, что куры до сих пор живы, и спросила у женщин, почему они их не приготовили. Они ответили, что если бы хозяйка сама их убила, они бы их приготовили, но сами убивать они не будут. Услышав это, хозяйка пошла сказать инквизиторам, что у нее находятся две еретички. Их арестовали и сожгли. И перед тем, как их вели на костер, они попросили воды умыть лицо, говоря, что не хотели бы предстать перед Богом столь накрашенными.

Я сказала Раймонду, что они лучше сделали бы, если бы оставили ересь и не дали себя сжечь, а он мне ответил, что добрые христиане не чувствуют огня, ибо огонь, в котором их сжигают, не может причинить им зла.

Раймонд мне еще сказал, что когда обе эти женщины покидали свой дом в Шатовердене, у одной из них был маленький ребенок в колыбели, и она хотела увидеться с ним перед тем, как уехать. Она обняла его, ребенок улыбнулся, и когда она начала понемногу удаляться от того места, где он спал, то все равно опять вернулась к нему; тогда ребенок рассмеялся, и это все продолжалось до тех пор, пока она поняла, что не может уйти. Наконец, она приказала кормилице забрать ребенка и та это сделала. И таким образом она смогла уйти.

И Раймон говорил мне все это, чтобы побудить меня сделать то же самое! И он еще сказал мне, что Стефания[6], жена покойного Гийома Арнода, одна из дам Шатоверден, тоже бросила все и ушла к добрым христианам. Праде Тавернье, который потом был принят еретиками и стал называться Андре, ушел вместе с нею. Он говорил мне все это, чтобы я согласилась уйти, но я ему ответила, что если две или три дамы моего положения пойдут вместе с нами, то тогда у меня будет хотя бы оправдание, потому что если я, еще столь молодая, уйду вместе с ним, то о нас тут же будут говорить, что мы покинули край, чтобы предаться разврату.

После этого он в разное время и в разных местах расточал передо мною свои еретические беседы, приглашая меня уехать с ним. Однажды он пришел ко мне вечером, когда мы вместе с семьей ужинали, затем тайком пробрался в комнату, где я спала, и спрятался под моим ложем.

Я привела в порядок свои дела в доме, легла на ложе, и когда в доме всё утихло и все заснули, и я сама уже спала, Раймонд вылез из-под моего ложа в одной рубахе и стал вести себя так, как если бы хотел переспать со мной. Я сказала: «Это что ж такое?» Он сказал мне, чтобы я молчала. Я ответила: «Ах ты грубиян. Я тебе сейчас покажу молчать!» - и стала кричать и звать служанок, которые спали вокруг меня в той же комнате, и сказала им, что ко мне в постель влез мужчина.

Услышав это, он встал с ложа и покинул комнату. На следующий день он сказал мне, что плохо поступил, спрятавшись в моей комнате. Я ему ответила: «Теперь я отлично вижу, что ваше приглашение уйти к добрым христианам это всего лишь прикрытие для Вас, чтобы мною овладеть и познать меня телесно. Но если бы я не боялась, что мой муж сочтет, что я совершила с Вами нечто бесчестное, то Вы бы немедленно оказались в темнице».

Больше мы не говорили на тему ереси, и чуть позже Раймонд оставил наш дом и вернулся к себе в Праде.

Жак Фурнье спросил у Беатрис, верила ли она в заблуждения, высказываемые Раймондом относительно добрых христиан – в падении духов с неба и переселении душ? Она ответила, что нет. А донесла ли она об этом кому-нибудь? Нет, разве что брату минориту в Лиму во время исповеди. Затем она рассказала о предложениях, которая сделала ей одна женщина из Жебец, ныне исчезнувшей местности в земле Саулт, где теперь находится лес с таким же названием. Она предлагала ей уйти вместе с нею, Раймондом Русселем и двумя другими женщинами в Ломбардию. Беатрис отказалась.

Она также отказалась пойти к Азалаис Риба из Монтайю, куда ее приглашали под разными предлогами.

В тот же день (июль 1295 года) я сделала свечу, называемую «повторной», чтобы отнести ее в церковь Святой Марии во Плоти[7]. Я позвала женщину, которая жила у ректора Монтайю, Пьера д’Эспера (эта женщина была из Ломбрассака), и мы обе пошли в церковь. На спуске из Монтайю мы встретили эту Азалаис, которая несла двух гусей; она попросила меня пойти с ней, чтобы встретиться с ее дочерью Гийометтой (женой Пьера Клерга из Монтайю). Я сказала ей, что не могу с ней идти. А она ответила, что ее брат Праде Тавернье сейчас у нее дома, и желает со мной поговорить. Дело в том, что Стефания, жена Гийома Арнода де Шатоверден, оставила ему послание для меня, которое он хочет мне передать.

Но поскольку было известно, что этот Праде Тавернье покидал наш край вместе с этой Стефанией, чтобы податься к еретикам, я сказала Азалаис, чтобы она оставила меня в покое.

В следующем году Беатрис овдовела. Ректором Монтайю стал местный молодой человек, Пьер Клерг из богатой и влиятельной семьи. Его брат был бальи графа.

Это было двадцать один год тому, приблизительно через год после смерти моего мужа. Я хотела пойти в пост в церковь Монтайю, чтобы исповедаться. Когда я туда прибыла, я подошла к Пьеру Клергу, ректору, который принимал исповеди за алтарем благословенной Девы Марии. Когда я преклонила перед ним колени, он обнял меня, говоря, что ни одну женщину в мире он не любит так, как меня. Я остолбенела и ушла, не исповедовавшись.

Позже, на Пасху, он навещал меня множество раз, и просил меня отдаться ему. Однажды, когда он снова меня домогался, я сказала ему, что предпочла бы отдаться четырем мужчинам, чем одному священнику, потому что я слышала, что женщина, которую телесно познал священник, не сможет увидеть лика Божьего. На что он ответил мне, что я безграмотная дура, поскольку грех тот же самый для женщины, которую познает ее муж или какой-нибудь другой мужчина. И это все равно, какой мужчина – муж или священник. А с мужем это будет даже еще больший грех, сказал он, поскольку супруга полагает, что с мужем она не грешит, но считает, что грешит с другими мужчинами. Таким образом, этот грех больше в первом случае.

Я спросила у него, как он может так говорить – ведь он сам священник, и в церкви он говорит, что брак установлен Богом, и что это – первое таинство, установленное Богом между Адамом и Евой, вследствие чего нет греха, когда супруги познают друг друга телесно. Он мне ответил:

- Если Бог установил брак между Адамом и Евой, и Он их создал, то почему Он не сохранил их от греха?

Тогда я поняла, что он имеет в виду, что Бог не создавал Адама и Еву и не устанавливал брак между ними. Он добавил еще, что Церковь говорит много того, что противоречит правде. Церковники говорят так, потому что в противном случае они не будут вызывать ни уважения, ни страха. Ибо, за исключением Евангелия и Pater, все остальные тексты Писания – это «affitilhas», слово, которое употребляется в народе для обозначения отсебятины.

Я ответила ему, что тогда это означает, что церковники вводят людей в заблуждение…

Говоря о браке, он утверждал, что многие его правила не исходят из воли Божьей, как, например, запрет жениться на кузинах или других кровных родственницах. Изначально братья могли познавать телесно своих сестер. Но когда у многих братьев было одна или две красивые сестры, каждый из них хотел ими обладать. В конце концов, между ними начались убийства, и вот почему Церковь запретила, чтобы брат телесно познавал сестру или родственницу. Но для Бога грех один и тот же, идет ли речь о чужой женщине, сестре или другой родственнице, ибо грех столь же велик как с одной женщиной, так и с другой. И этот грех даже больше между мужем и женой, поскольку они не должны в нем исповедоваться и соединяются без стыда [8].

Он добавил, что брак будет совершенным и свершившимся, когда один человек пообещает хранить верность другому. А то, что делает Церковь для супругов, как брачное благословение, это всего лишь светская церемония, не имеющая ничего сакрального, и церковь установила ее только для светской роскоши.

Он мне еще говорил, что мужчина и женщина могут свободно совершать какой угодно грех такого рода, поскольку они живут мирской жизнью и могут думать только о своем удовольствии. Достаточно перед смертью быть принятыми в секту и веру добрых христиан, чтобы быть спасенными и получить отпущение всех грехов, совершенных в этой жизни. Поскольку, - говорил он, - Христос сказал Своим апостолам оставить мать, отца, жену и детей и всё свое добро, чтобы следовать за Ним и чтобы достичь Царствия Небесного. Петр ответил Христу: «Если мы все оставим и последуем за Тобой, то достигнем Царствия Небесного, но какова будет судьба тех, кто болен и не может следовать за Тобой?». Господь ответил Петру, что придут друзья и возложат руки на головы больных. Те исцелятся, и выздоровев, последуют за Ним и достигнут Царствия Небесного.

Эти «друзья Божьи», говорил ректор, это добрые христиане, которых называют еретиками. Возложение рук, которое они совершают над умирающими, спасает и отпускает все грехи. Чтобы доказать, что было бы лучше в этом мире, чтобы брат мог жениться на сестре, он говорил мне: «Вот смотрите: нас четверо братьев. Я священник, и не могу жениться. Если бы мои братья Гийом и Бернард могли бы жениться на Эксклармонде и Гийометте, наших сестрах, то наш дом не пострадал бы от того, что им пришлось бы давать приданное. Наше имущество осталось бы целым. А если бы мы женили нашего брата Раймонда на женщине, которая пришла в наш дом, то сделались бы еще богаче. Таким образом, было бы лучше, если бы брат мог жениться на сестре, а сестра могла выйти замуж за брата. Ведь когда сестра покидает родительский дом, забирая часть имущества, чтобы выйти замуж за чужого, она разрушает семейное благополучие.

И он столько всего мне говорил, что в октаву святых Петра и Павла я однажды ночью отдалась ему у себя дома. Это часто повторялось и продолжалось в течение полутора лет, когда он приходил провести со мной ночь два или три раза в неделю в мой дом неподалеку от замка Монтайю.

Я сама две ночи провела у него. Я отдавалась ему даже в ночь Рождества, и это не помешало ему на следующий день править мессу, хотя там не было никаких других священников[9].

Когда той рождественской ночью этот священник возжелал мною обладать, я сказала ему: «Как Вы можете совершать столь великий грех в такую святую ночь!» Он ответил, что грех обладания женщиной тот же самый, какая бы ночь ни была, в том числе и ночь Рождества Господа Нашего. Как в тот раз, так и в других случаях, ему часто приходилось править мессу на следующий день после того, как он обладал мною предыдущей ночью, не исповедуясь в этом, поскольку там не было другого священника. И когда я его часто спрашивала, как он может править мессу, когда предыдущей ночью совершал такой грех, он отвечал, что единственная чего-нибудь стоящая исповедь это та, которая происходит перед Богом, Которому известно о грехе еще до того, как он совершится, и Который единственный может отпустить его. Но исповедь, совершаемая перед священником, который не знает об этом грехе, пока его ему не откроют, и который не имеет власти его отпустить, не стоит ничего, и делается только из тщеславия и гордыни мира сего. Ибо только один Бог может отпускать грехи: человек такой власти не имеет.

Он добавил, что я не должна исповедоваться другому священнику в грехе, который совершала с ним, а только одному Богу, Который знает о нем и может его отпустить, чего человек не может сделать. Чтобы убедить меня поверить, что ни Верховный Понтифик, ни другие епископы, ни священники, которые подчиняются им, не имеют этой власти, он утверждал, что святой Петр не был Папой в этой жизни, но его сделали таковым после смерти, а его кости бросили в колодец, где они оставались множество лет. Когда же их обнаружили, то помыли и поместили на амвон, где восседают римские понтифики. Но ни золото, как и кости святого Петра, не имеют власти отпускать грехи, даже если они находятся на кафедре и сделались «апостольскими», так ни Петр, также ставший «апостольским» [10], ни римские понтифики, сделавшиеся Папами на римской кафедре, не могут отпускать грехи. Это могут делать только добрые христиане, которые страдают от преследований и смерти подобно святым Лаврентию, Стефану и Варфоломею, но не епископы и священники, подчиненные Церкви Римской, потому что они на самом деле еретики и преследователи добрых христиан. Бог забрал у них эту способность и вернул себе, передав ее одним только добрым христианам, которым возвестил заранее, что их ожидают гонения.

Тогда я спросила у него, почему же, раз исповедь, сделанная перед священниками, не стоит ничего, раз они не могут отпускать грехи, а покаяние, которое они налагают, не имеет никакого смысла, он сам выслушивает исповеди, отпускает грехи и налагает покаяние. Этот священник сказал мне, что он должен так делать и что другие священники делают то же самое, хотя это не стоит ничего, потому что без этого они потеряют свои доходы и им ничего не дадут, если они не будут делать того, что предписывает делать Церковь.

Но одни только добрые христиане, и те, кто был ими принят после того, как почитал их, могут отпускать грехи всем остальным людям. И вовсе не обязательно, чтобы те, кто хочет, чтобы их грехи были им отпущены, исповедоваться в них: достаточно отдаться Богу и добрым христианам, и грехи будут отпущены только возложением рук.

Он все это говорил у меня дома подле окна, которое выходило на дорогу, пока я искала у него в голове, а иногда у очага или даже в постели. Мы очень остерегались, чтобы нас не услышали другие люди, когда мы заговаривали на эту тему. Но я не уверена, что моя служанка Сибилла, дочь Арнода Тессейра из Монтайю, ставшая любовницей Раймонда Клерга, чего-нибудь из этого не слыхала.

Этот священник мне говорил, что Бог не создал ничего, кроме духов, и они не могут ни испортиться, ни уничтожиться, ибо дела Божьи пребывают вечно. Но все предметы, которые мы видим и чувствуем, то есть небо и земля и все, что в них, за исключением одних духов, это от дьявола, который управляет созданным им миром. Поэтому все вещи, которые он создал, становятся жертвой тлена – ведь дьявол не может создать ничего прочного и незыблемого.

Он мне говорил в то время, что Бог изначально создал человека, который мог говорить и ходить. Увидев это, дьявол создал тело другого человека, которое не могло ни говорить, ни ходить. Бог сказал ему: «Почему ты не сделал так, чтобы твой человек разговаривал и ходил?» Дьявол отвечал, что он не может, и сказал Богу, чтобы Тот сделал так, чтобы этот человек мог разговаривать и ходить. Бог ответил ему, что Он с удовольствием это сделает при условии, что то, что Он вложит в этого человека, будет принадлежать Ему. Дьявол тогда ответил, что он не против того, чтобы Бог вложил в этого человека что-нибудь от Себя. Тогда Бог дунул в уста человека, созданного дьяволом, и этот человек стал говорить и ходить. С того времени душа человека принадлежит Богу, а тело – дьяволу.

Еще он мне говорил, что Бог создал всех духов в небе. Эти духи согрешили грехом гордыни, желая сравняться с Богом, и по причине этого греха они пали с неба сначала в воздух, а потом на землю. Там они жили и проникали во всякие тела, которые только встречали, и куда только могли - как в тела грубых животных, так и в тела людей. И те духи, которые находятся в телах животных, тоже имеют разум и сознание, как и те, кто находится в человеческих телах, за исключением того, что в телах грубых животных они не умеют говорить. А о том, что духи, которые находятся в телах грубых животных, одарены разумом и сознанием, свидетельствует то, говорил он, что они бегут от того, что для них губительно и желают и ищут то, что им полезно. Вот почему это один и тот же грех – убить какое-либо животное или человека, потому что и тот, и другой имеет дух, одаренный разумом и сознанием. Он еще говорил, что нужно, чтобы все духи вошли в человеческие тела, чтобы совершить покаяние в грехе гордыни, и это должно произойти перед тем, как мир придет к концу. И только в человеческих телах, как он говорил, эти духи могут совершить покаяние в этом грехе. Они не могут сделать этого в телах грубых животных.

Он мне еще говорил, что эти духи, которые так же согрешили, когда входят в тело доброго христианина, то весьма радуются, и когда они выходят из его тела, то возвращаются в небо, откуда пали. А когда они не попадают в тело доброго христианина, но другого мужчины или другой женщины, то когда они выходят из их тел, они попадают, если могут, в тела других мужчин или других женщин, и так до девятого тела, пока они не войдут в тело доброго христианина или доброй христианки. И если они попадают туда, то, выходя, возвращаются на небо, откуда пали. Но если девятым телом, в которое они попадут, не будет тело доброго христианина или доброй христианки, то, выходя из девятого тела, они погибают полностью, и не могут больше совершать покаяние. Он мне говорил, что это верно в целом, но духи, которые согласились предать Христа, как это было в случае Иуды и некоторых других евреев, то когда они вышли из своих тел, то сразу же погибли, и не могли впоследствии ни совершить покаяние, ни войти в человеческие тела, чтобы совершить покаяние. Но те, кто присутствовал при предательстве Христа, но не участвовал в нем, входили в девять других тел, как и все прочие.

Этот священник мне говорил еще, что спасены будут только духи, которые попали в тела добрых христиан, и никто иной, будь он христианином, евреем или сарацином. А еще он говорил, что и добрые христиане, и те, кто их почитает, верит в них, и которых они принимают в свою секту, будут спасены. И он говорил, что по этой причине его мать Менгарда была спасена, ибо она сделала много добра добрым христианам, и что Нарокка и Раймонд Роше, ее сын, которые были на некоторое время заключены в тюрьму по причине ереси, получали все пропитание из ее дома. Его мать делала добро этим двум людям, потому что они были еретиками и верующими.

Этот священник сказал мне еще, что духи, которые были на небе и согрешили, выступив против Бога, различаются между собой. Некоторые из них вступили в заговор и восстали против Бога, и они первыми ушли с неба. Их грех был столь велик, что Бог не пожелал принять впоследствии их покаяние, и они отправились в ад и стали демонами. Но были и другие духи, которые не вступали в заговор против Бога и не восставали открыто, но пожелали последовать за теми, кто затеял этот бунт. Они пали на землю и в воздух, и вошли в тела людей и животных, совершая покаяние, и были спасены или прокляты, как это говорилось ранее.

Он говорил еще, что добрые христиане не верят в то, что Бог делает так, чтобы семя на земле размножалось, цвело и давало урожай. Ибо если бы так было, то Бог мог бы взрастить семена как на голом камне, так и на вспаханной земле, и семена, брошенные на камень, росли бы так же хорошо, как и на земле. Но все это происходит, говорил он, по причине плодородия земли. Бог ни во что это не вмешивается.

Этот священник говорил мне еще, что добрые христиане не верят ни в то, что Христос получил человеческое тело от Святой Девы, ни в то, что Он спустился с небес, чтобы облечься в человеческое тело, ибо перед тем, как Святая Дева родилась, Христос уже был, в вечности. Но Он только «вотенился» в благословенную Марию, ничего от нее не взяв. Объясняя это слово «вотенения», этот священник мне сказал, что это – так же, как человек, который находится в бадье: пребывает в ее тени, но ничего от нее не берет, а только сидит внутри нее, так и Христос обитал в Деве Марии, ничего от нее не взяв, но только находясь в ней, как содержимое в ёмкости.

Он говорил мне еще, что Христос, когда Он трапезовал со Своими учениками, на самом деле никогда не пил и не ел, хотя казалось, что Он это делал.

Он мне еще говорил, что поскольку Христа распяли на кресте, никто не должен почитать его или поклоняться ему, поскольку он был таким орудием надругательства над Христом.

Он мне говорил еще, что лжесвидетельство на книге Евангелий не является грехом, но только божба.

Он еще сказал, что нет Церкви Божьей, и только Добрый Христианин является Церковью Божьей, но никакие места, ни другие люди не являются Церковью Божьей.

Он мне говорил еще, что когда Добрых Христиан сжигают за их веру, то они становятся мучениками Христовыми.

Он мне говорил еще, что когда Добрые Христиане принимают кого-либо в свою секту, то тогда тот не должен ни есть, ни пить ничего, кроме холодной воды и, как он говорил, когда люди так медленно умирают, отказываясь есть, они становятся святыми Божьими.

Он мне говорил также, что когда Добрых Христиан сжигают, то они не страдают, ибо Бог помогает им, чтобы они не страдали от огня и не испытывали сильной боли…

Когда мой муж ещё был жив, однажды Раймонд Клерг по кличке Пату, внебрачный сын Гийома Клерга (брата Понса Клерга, который был отцом Пьера Клерга, кюре Монтайю), взял меня силой прямо в замке. Через год после смерти моего мужа Беренгера де Рокфора, Раймонд Клерг открыто содержал меня. Это не помешало этому кюре, Пьеру Клергу, домогаться меня, хотя он знал, что его родственник Раймонд обладает мною.

- Как Вы можете просить этого? – говорила я ему, - Вы же знаете, что ваш кузен Раймонд у меня. Он же все узнает.

Ректор ответил мне, что тот все это делал со мной силой и страхом: «я все это прекрасно знаю, но я могу быть Вам более пригодным и одарить Вас большими подарками, чем этот бастард!».

Он еще мне говорил, что они могут содержать меня оба, кюре и Раймонд. Я ответила ему, что не позволю этого ни за какую цену, поскольку тогда у них возникнут ссоры из-за меня, и, в конце концов каждый из них смешает меня с грязью. И с того дня, как этот священник овладел мною, я больше не имела никаких отношений с этим Раймондом, хотя он предпринимал такие попытки время от времени. И я знаю, что с того дня между Раймондом и священником возникла скрытая вражда.

Когда я прибыла в Праде после смерти моего первого мужа, я жила в маленьком доме, расположенном между домом Жана Клерга, ректора Праде, и отелем Пьера Гийома, из той же местности. Поскольку этот дом соседствовал с домом кюре, то всё, что там происходило, могли слышать те, кто находился в другом доме. Пьер Клерг, кюре Монтайю, который приходил увидеться со мной, сказал мне, что он пошлет Жана, своего служку, фамилии которого я не знаю, следующей ночью за мной, чтобы я могла провести ту ночь с ректором, на что я согласилась.

Таким образом, я была у себя, когда в первый раз ожидала этого служку. Он прибыл, и я последовала за ним темной ночью, и мы прибыли в церковь Святого Петра в Праде, куда мы вошли. Мы увидели Пьера Клерга, который готовил ложе в церкви. Я ему сказала: «Эй! Как мы можем делать такие вещи в церкви Святого Петра?» Он мне ответил: «O que gran dampnagge y aura sent Peire!» (Ой, какой большой урон мы нанесем Святому Петру!»). Сказав это, мы возлегли на ложе и спали вместе в церкви, и в ту ночь он познал меня телесно в этой церкви. Затем перед рассветом он сам меня вывел из Церкви и отвел к дверям дома, где я жила.

Я говорила ему в начале наших отношений:

- Что делать, если я забеременею от Вас? Я потеряю честь и стану пропащей.

Он ответил мне, что у него есть такая трава, что если она есть у мужчины, когда он с женщиной, то ни он не может осеменить ее, ни та не может забеременеть. Я сказала ему:

- А что это за трава? Не та ли эта, что пастухи кладут на горшки с молоком, когда они делали сычуг, и которая мешает молоку остывать, когда оно в горшке?

Он сказал мне, что это не моя забота, знать, что это за трава, но что есть трава, которая имеет такие свойства, и всё тут.

С той поры, когда он хотел обладать мною, он приносил что-то, связанное в пучок и завернутое в льняную ткань, размером и длиной в унцию или первую фалангу моего мизинца, на длинной нитке, и он вешал это мне на шею. Он говорил мне, что эта трава должна свисать между моих грудей до самого желудка. Он всегда одевал ее на меня, когда хотел меня познать, и она оставалась на моей шее, пока он ее не снимал. И если иногда ночью этот священник хотел познать меня два раза или больше, то спрашивал меня, где эта трава. Я брала ее в пучке, который был у меня на шее, и вкладывала ему в руку. Он брал ее и размещал ее у моего желудка так, чтобы этот пучок свисал у меня между грудей. И так он соединялся со мной и никак иначе. Я однажды попросила оставить у меня эту траву. Он сказал мне, что не сделает этого, а то я могу отдаться другому мужчине без страха забеременеть, и он мне ее не даст, чтобы я воздерживалась, опасаясь последствий. Он мне говорил это, имея в виду Раймонда Клерга или же Пату, его кузена, который сначала меня содержал, до того, как этот священник, его кузен, не овладел мною, ибо они очень ревновали меня друг к другу.

Он мне еще говорил, что не хочет, чтобы я рожала ребенка от него, пока жив был мой отец, Филипп де Планиссоль, потому что ему было бы очень стыдно, но вот после его смерти он хотел бы, чтобы я родила от него ребенка.

Когда я покидала земли д’Алион, чтобы вторично выйти замуж за Отона де Ляглейза из Далу, ректор мне сказал, что очень оплакивает то, что я уезжаю в долину, потому что я никогда не смогу спасти свою душу. Никто не осмелится больше говорить со мной о добрых христианах и не придет ко мне спасти мою душу. Я буду жить среди волков и собак, где никто не спасется. Он называл волками и собаками всех католиков, которые не принадлежат к секте добрых людей. Однако он мне сказал, что если когда-нибудь я захочу всем сердцем быть принятой в их секту, то я должна буду дать ему знать в подходящее время; и он сделает так, что меня найдет добрый христианин, который примет меня в свою секту и спасет мою душу. Я отвечала ему, что я не хочу, но желаю спастись в вере, к которой принадлежу, цитируя слова моей сестры Жентиль, которая первой сказала это.

Эти еретические беседы продолжались между нами около двух лет, и этот священник меня всему этому учил. Итак, я уехала из Праде, где я жила возле церкви, и это было девятнадцать лет тому на Успение, и прибыла в Крампанья, чтобы выйти замуж за Отона де .Ляглейза. Перед тем, как я уехала, Бернард Белот из Монтайю (который умер в Муре Каркассона) пришел мне сказать, что Пьер Клерг, кюре Монтайю, очень оплакивает меня, потому что я ухожу в низину, где не смогу увидеть добрых христиан, которые спасут мою душу. Что они не доверяют людям из низины, и те люди не осмеливаются говорить о добрых христианах, их секте и их жизни. Вот почему этот священник опасался, что когда я окажусь в дольних краях, где не будет добрых христиан, то я погублю свою душу. Этот Бернард говорил, что если Добрые христиане решаться связаться со мной, то спросят, видела ли я их, потому что они не могут укрепить в вере того, кто не видел их и не слышал. Я ответила ему, что не хочу их видеть, и что мое сердце не лежит к ним. Тогда он сказал мне, что, может быть, я пошлю что-нибудь им в знак признания. (Потому что если человек получит что-либо доброе от другого, то он будет обязан помолиться за него Богу, и добрые христиане молятся за тех, от кого они хотя бы что-то примут). Я сказала ему:

- Что я могу послать этим добрым христианам?

Он ответил, что достаточно послать им хотя бы что-то, чтобы они захотели помолиться за меня. Тогда я дала ему пять парижских су монетой, которая тогда была в обращении, для них, говоря:

- Я не знаю, куда попадут эти деньги, но делаю это из любви к Богу!

Бернард Белот пришел встретиться с ней в Крампанью, но она отказалась, потому что отныне предпочитала слушать братьев миноритов и Проповедников, и она боялась, чтобы ее муж ничего не заподозрил.

Став вновь вдовой, Беатрис поселилась в Варильес со своими детьми.

Двенадцать лет тому я тяжело заболела в Варильес в доме моего покойного мужа Отона. И тогда Пьер Клерг, который прибыл на синод в Памье, пришел со мной увидеться. Он сел на край кровати, где я лежала, и спросил меня, как я себя чувствую, целуя мою ладонь и руку. Я сказала ему, что очень больна. Тогда он сказал моей дочери Беатрис, которая затем умерла, но тогда там присутствовала, чтобы она вышла из комнаты, потому что он хочет поговорить со мной втайне. Беатрис вышла, и он спросил меня о новостях моего сердца. Я сказала ему, что оно очень слабо, и что меня пугали наши встречи из-за еретических бесед, которые велись во время их. Я так боюсь этих встреч, что не решаюсь исповедоваться священнику в грехах из страха, что на мою веру падут подозрения. Он сказал, чтобы я не боялась, ибо Бог знает мой грех, и только Он один может мне его отпустить. Он добавил, что мне не нужно исповедоваться, и я вскоре вылечусь. Он сказал, что он вернется ко мне, когда вновь спуститься в Памье, и мы еще об этом поговорим. Потом он покинул меня, и я больше его никогда не видела, но он прислал мне гравированное стекло и сахар[11].

Дальнейшая история Беатрис связана со священником испанского происхождения Бартелеми Амильяком, который был сначала викарием в Далу, а потом, во время допроса Беатрис, в Мизервилле (Од). Он свидетельствует:

В Пятидесятницу будет четыре года, как я покинул Далу в епархии Памье, где я жил предыдущие три года. Последний год, с января до Пятидесятницы, я плохо вел себя с Беатрис де Ляглейз, и часто это происходило в ее доме, расположенном около церкви. Но это она пригласила меня первая…

В Пятидесятницу, когда о нас стали кружить дурные слухи, Беатрис сказала мне, что она ни за что не останется в этих краях, потому что боится своих братьев, и что ее здесь ничто не удерживает. Она меня спросила, что я знаю о том, что священники в краю Пальярс имеют любовниц.

Я ответил ей, что они поддерживают отношения с ними открыто и публично, как миряне со своими женами, и что те приносят им приданное, а их дети наследуют имущество с материнской или отцовской стороны, и что эти священники обещают своим любовницам содержать их всю жизнь и обеспечивать их нужды.

Таким образом, они заключают брак во всем остальном, за исключением священных слов, которые говорятся при настоящем браке. И они имеют право обладать этими любовницами, даже вдовами, и каждый год или почти каждый они дают что-нибудь епископу епархии за разрешение на это[12].

Итак, мы решили уйти в земли Пальярс[13]. Беатрис взяла свои одежды и тридцать турских ливров, и ушла за два дня до меня, ожидая меня в Вик-де-Сус. Потом прибыл и я, и мы отправились в Пальярс. Беатрис взяла с собой свою дочь Филиппу. Прибыв в Льядрос, мы отправились к нотариусу, и Беатрис дала мне приданое в тридцать ливров, чтобы быть уверенной, что я заложу все свое имущество. А я со своей стороны пообещал добровольно, что сыновья и дочери, которые родятся от нашего союза, унаследуют имущество от нее и от меня, и что я буду обеспечивать ее нужды и заботиться о ней в здравии и в болезни. Пьер де Либерсу, священник Льядроса, составил публичный акт. Никаких других клятв в этом браке не приносилось, но я стал содержать ее, как местные священники содержат своих «фокариас» (домочадцев) или спутниц.

Я содержал ее в течение года. Иногда я с ней ссорился. Я называл ее злобной старухой и еретичкой и упрекал ее в том, что она происходит их еретических земель. Она отвечала мне, что я лгу. Когда мы часто общались на эту тему, то однажды между нами наступило согласие, и я спросил ее, ходила ли она увидеться с еретиками. Она ответила мне, что нет, но ее просили пойти увидеться с ними, когда она была в Монтайю. Дама Стефания де Шатоверден, уже умершая, часто просила ее об этом, но она не ходила, полагая, что ей лучше не показываться еретикам, потому что она этого не хочет. Наконец, Стефания попросила ее кое-что принести добрым христианам, которых другие называют еретиками, и она решила попросить совета у ректора, который был ее большим другом и кумом (как она говорила), чтобы узнать, хорошо или плохо делать добро означенным христианам. Он ответил ей, что это большая добродетель, потому что они – святые люди, которые страдают от преследований ради Бога, как апостолы и мученики. Всё, что они делают – праведно, и всё, что они говорят – правда, вот почему следует делать им добро.

Я ей сказал тогда, что этот священник – еретик. Она мне ответила, что ничего подобного, и что он человек хороший и знающий, и таковым слывет в их краях.

Далее следует описание того, что Беатрис узнала о ереси в Монтайю

Она мне сказала, что все это продолжалось четыре года. Потом я провел год в бурге Каркассона в церкви Сен-Мишель; а другой год я был капелланом в Сен-Камель для благородного Пьера Арнода, и в тот год я стал служить в церкви в Мезервилле.

… Беатрис, естественно, вернулась к себе. Когда нотариус Варильес предупредил ее, что ей немедля следует явиться к инквизитору, она пошла искать Бартелеми. Они встретились, бежали вместе и дошли до Бенакес. Там они остановились в винограднике, чтобы все еще раз подробно обсудить. Бартелеми отсоветовал ей бежать. Но когда они встретились через несколько дней в Бельпеше, он не мог ее убедить.

Она мне сказала, что епископ принял ее сурово, что он обвинил ее в ереси, и в том, что она принимала Пьера, Жака и Гийома Отье у себя в Далу, что она им поклонялась и помогала, и, наконец, что у нее бывала предсказательница Гайларда Кук, и она сделала много дурных вещей по ее советам. Она все отрицала, и Монсеньор епископ сказал ей, что она – злая еретичка, как и ее отец, Филипп де Планиссоль, который был известным еретиком и даже носил кресты, а от дурного дерева происходят только дурные плоды. Она просто окаменела, а епископ, хотя в ее пользу высказывался и архидиакон Майорки, и Пьер, ректор Риу-Пельпорт, не хотел их слушать…

Вернувшись в Варильес, она увидела, что к ней пришли ее четыре дочери – Комдорс, Эксклармонда, Филиппа и Ава – которые горько плакали: ректор Риу сказал им, что епископ Памье – злой человек, и что от него нечего ждать милости, хотя он всячески пытался его упрашивать, заступаясь за их мать. Он даже дошел до того, что сказал епископу, что тот ошибается, причиняет вред и наносит ущерб жителям графства Фуа, поскольку вызывает их в суд и арестовывает, и это чрезвычайно раздражает госпожу графиню де Фуа[14]. Епископ отвечал ему, что, может, графине это и не нравится, но он делает то, что должен делать, и это его не остановит.

При этих словах ее объял ужас, и в ту же ночь Понс Боль, нотариус Варильес, сказал Беатрис или ее дочерям, что она должна бежать из города, потому что в противном случае она обязательно будет арестована Монсеньором епископом.

Вот по всем этим причинам она бежала и прибыла в Бельпеш со всеми своими пожитками. Я сказал ей возвращаться и завтра же свидетельствовать в суде перед Монсеньором епископом, вызов от которого она получила, и что она совершила ошибку, когда бежала, потому что это только послужит доказательством её виновности. Она ответила мне, что она не будет ничего этого делать, даже если епископ преподнесет ей в подарок всю свою епархию, ибо она знает, что ее тут же арестуют. Но она хочет бежать в Лиму, чтобы там спрятаться, а епископ, не найдя ее, перестанет ее преследовать, и забудет о ней.

Бартелеми довел Беатрис до Ма-Сен-Пюэль, где ее чуть позже арестовали, а все вещи, которые были при ней найдены, были описаны. Ее стали допрашивать об этих предметах. Список был следующим:

Две детские пуповины в ее котомке; салфетки, пропитанные менструальной кровью в кожаной сумке, вместе с зерном руколлы и зернами ладана, немного обожженными, зеркало, маленький ножик, завернутый в льняную ткань; зерно некоей травы, завернутое в муслин; кусочек засушенного хлеба, называемого «тиньоль»; множество маленьких клочков льняной ткани.

Беатрис отвечала:

Я взяла пуповины сыновей своих дочерей и сохранила их, потому что одна еврейка, впоследствии крещенная, сказала мне, чтобы я носила их с собой. И тогда, если у меня будет судебный процесс, то я не проиграю его. Вот почему я забирала пуповины моих внуков и хранила их. Но ни тогда, ни потом у меня не было случая проверить действенность этого.

Эти салфетки, пропитанные кровью, содержат менструальную кровь моей дочери Филиппы, потому что эта крещеная еврейка сказала мне, что если я сохраню ее первую кровь и дам ее выпить ее мужу или другому мужчине, то он больше не будет интересоваться другими женщинами… Но у меня не было возможности это сделать, потому что брак между Филиппой и ее мужем еще не был заключен.

Я не использовала эти зерна ладана для колдовства; это случайность. В тот год у моей дочери болела голова, и мне сказали, что ладан, смешанный с другими вещами, способен вылечить эту болезнь. Вот почему в моей сумке были остатки этих зерен ладана. Я не имела намерений делать с этими зернами что-либо иное.

Зеркало, завернутый нож, так же, как и клочки льняной ткани, не были предназначены ни для колдовства, ни для ворожбы.

Что до зерен, завернутых в муслин, то это зерна растения, называемого айв. В этом году их мне дал пилигрим, который сказал, что они хороши против эпилепсии. Поскольку сын моей дочери Комдорс страдал от этой болезни в этом году, я хотела ему помочь. Но моя дочь сказала мне, что она водила его в часовню Святого Павла, и там он вылечился от этой болезни, и что она не хочет делать того, что я ей предлагала для лечения болезни ее сына. Таким образом, это ничему не послужило.

Я никогда не занималась колдовством и не знаю, как это делать. Но иногда мне приходит в голову мысль, что этот священник Бартолеми приворожил меня, потому что я его слишком любила и слишком хотела его присутствия, словно я вернулась в возраст, когда я только с ним познакомилась.

Беатрис и Бартелеми были осуждены в тот же день марта 1321 года на наказание «Мур» в замке Аламанс. Они провели там два года: она в общей зале, вместе со своими кумушками из Сабартес, а он пользовался относительной свободой внутри укреплений. Она отвергла предложение Берната Клерга, брата ректора, который хотел купить ее благоволение. Бартелеми сделал то же самое, и кроме того, сообщал людям Жака Фурнье то, что он слышал от своих сокамерников. Они были освобождены 3 июля 1322 года, она с крестами, а он без крестов.

[1] Этот аргумент принадлежит Беренгарию Турскому, и широко использовался альбигойцами, которые сделали его одним из ключевых моментов в своих проповедях перед крестовым походом, по свидетельству Петра Сернейского.

[2] Потому что имущество ее мужа подлежало законной ипотеке в ее пользу для обеспечения безопасности ее приданого.

[3] Этот догмат о предсуществовании душ является общим со многими философскими школами античности, прежде всего, с пифагорейцами. Но в христианстве его появление приписывается Оригену. Этот догмат отличает так называемых абсолютных катаров, которые его исповедовали, от катаров умеренного дуализма, которые были «традуционистами» и предполагали, что душа передается от отца к сыну, как тело. Окситанские катары были абсолютными дуалистами.

[4] Это ограничение, известно еще Пьеру Сернейскому, является вульгаризацией, используемой для того, чтобы люди хорошо поступали. Догмат же состоял в том, что реинкарнации будут продолжаться до возвращения всех душ, созданных добрым Богом, на небо..

[5] Алеста – это Агнес де Дюрбан, сестра аббата Фуа и жена Пьера Арнода де Шатоверден. Серена – сестра Пьера Роже де Мирпуа, была вдовой Отона Арнода де Шатоверден. Она давала показания перед Инквизицией 3 мая 1247 года, но тогда ее повторное впадение в ересь было оспорено, поскольку она прежде отреклась перед Гийомом Арнодом.

[6] Стефания была невесткой Серены.

[7] Приходская церковь Монтайю, объект паломничества

[8] Обычный аргумент в пропаганде катаров.

[9] Чтобы отпустить ему грехи, как она говорит ниже.

[10] Это слово в Средние века означало «папским».

[11] В те времена сахар был экзотическим продуктом, который покупали у сарацин.

[12] Этот рассказ – типичное описание злоупотребления под названием николаизм, с которыми покончили Григорианские реформы под конец XI века по всей Европе.

[13] Бассейн реки Ногьерра Пальяресса, представлявшее собой тогда отдельное графство.

[14] Речь идет о Маргарите Беарнской, овдовевший графине, а не о Жанне Анжуйской, более известной своим дурным поведением, чем заботой об интересах графства.