Мишель Рокеберт. Взятие Лавора

 

ВЗЯТИЕ ЛАВОРА

(Рисунки Жана-Клода Пертюзе)

Лавор, 3 мая 1211 года.

400 катаров были сожжены живьем, 80 пленным рыцарям перерезали горло, даму Жироду живьем бросили в колодец, а потом забросали камнями… Это был один из самых кровавых дней Альбигойского крестового похода, когда победители проявили свою безумную жестокость.

 

Даму Жироду бросают в колодец прежде чем похоронить ее под грудой камней.

                     Она была доброй и благородной. «От дамы сей, как верно говорят, бедняк не уходил, не утолив свой глад…» (цитата из Песни об Альбигойском крестовом походе) – писал о ней трубадур Гийом Тудельский, который даже если не встречался с ней лично, то был хорошо наслышан о ее репутации. Мы бы могли подумать, что это просто поэтическая метафора, если бы не знали, что овдовев, дама Жирода, кастелянка Лавора, сделалась катарской совершенной, то есть решила окончить свои дни, следуя путем апостолов – евангельской бедности и благотворительности. Ее ужасная смерть 3 мая 1211 года потрясла даже этого католического поэта, который считал веру добрых мужчин и добрых женщин безумием (вспомним его лаконическую фразу, лишенную долгих рассуждений: «Fo dols e pecatz» - «То было зло и грех, бьюсь об заклад»).

                     Если бы Жирода погибла на костре, разделив судьбу четырех сотен еретиков, схваченных в Лаворе и сразу же сожженных, Гийом Тудельский вряд ли бы ее оплакивал. Но когда капитан армии победителей отдал эту даму солдатне, приказал бросить ее живой в колодец и забросать камнями, то это, без сомнения, показалось ему самой отвратительной жестокостью данной войны. Этот трубадур является единственным, кто упоминает об этом эпизоде перенесенных Жиродой мучений как о постыдном и неоправданном, способном отобрать всю честь у крестового похода. Молодой цистерцианский монах, который прибыл в Лангедок в следующем году и сделался официальным хронистом деяний Симона де Монфора и его товарищей, и который тщательно собирал информацию, чтобы рассказать об осаде и взятии Лавора, описывает случившееся совершенно бездушно: «Что до дамы Лавора, отвратительной еретички, то ее бросили в колодец, а граф приказал забросать ее камнями».

                     Если прибавить к этому – не говоря уже об огромном костре, самой массовой казни всего крестового похода – казнь восьмидесяти пленных рыцарей, что являлось нарушением самых фундаментальных обычаев войны, то день 3 мая 1211 года был, возможно, тем днем крестового похода, когда жажда крови и убийств крестоносцев и их руководителя достигла своего апогея.

                     Когда в 1211 году Симон де Монфор решил оставить Каркассон, чтобы осаждать Лавор, то прошло едва несколько недель, когда он стал действительным владельцем земель, которые Римская Церковь конфисковала за содействие ереси у Раймонда Рожера Тренкавеля. Эти земли были торжественно переданы человеку, который в то же самое время сделался руководителем и командиром крестового похода. Это случилось еще в августе 1209 года. Но в то время пришедшие с Севера крестоносцы подчинили себе лишь часть этих владений: виконтство Безье и деревни, которые они встречали на своем пути к Каркассону. Когда и этот город был взят, то многие земли этого края тоже были завоеваны. Но даже после исчезновения Тренкавеля, без сомнения, убитого в тюрьме по приказу Монфора, самые крупные вассалы виконта превратили свои грозные укрепления в Кабардес, Минервуа и Корбьер в настоящие очаги военного сопротивления, а их собственные отряды нападали с тыла на крестоносцев. Эти города и деревни сделались также центрами религиозного сопротивления. Прежде всего, связанные с катарской Церковью сеньоры Кабарет, Минерва и Терма сразу же приютили за своими стенами и стали защищать силой оружия общины добрых мужчин и добрых дам, бежавшие от армии крестоносцев.

                     Монфору потребовалось еще много месяцев, чтобы занять место побежденного виконта. Осенью 1209 года он после тяжелой борьбы занял Лаурагес и Разес. Кроме того, виконтство Альби сдалось ему практически без сопротивления. Тем не менее, ему пришлось ждать марта 1210 года и прибытия подкрепления, чтобы попытаться уменьшить количество мест, владельцами которых были упрямые и непокорные сеньоры. Это была «война замков», продолжавшаяся все лето и всю осень, с особо долгими осадами Минерва и Терма. А зимой в бывшем виконтстве Тренкавеля остался только один город, сеньор которого еще не приносил присягу завоевателю: Кабарет.

                     Зима прервала войну, но не дипломатическую деятельность. Римская Церковь имела серьезные проблемы с графом Тулузским Раймондом VI, который не особо хотел драться за католическое дело, и презирал собственные клятвы, что привело к его отлучению. Кроме того, укоренение французской знати в геополитическом пространстве к северу от Пиренеев серьезно обеспокоило короля Арагона, который был как графом Барселонским, так и легальным сюзереном князя, побежденного силой оружия и Святым Престолом – Тренкавеля. Кроме того, Симон де Монфор делал смертоносные вылазки со своих земель и в другие места, как, например, в графство Фуа, которое до того времени было не очень затронуто. Аббат Сито, Арнод Амори, папский легат, сделавшийся духовным руководителем крестового похода, тоже начал собственную игру. Его тайным желанием было вести войну с графом Тулузским, чтобы разбить одного из самых могущественных окситанских князей, которого Церковь долгое время считала наиболее ответственным за поддержку и распространение катаризма. Но увы! Вот уже несколько месяцев Раймонд VI, добившись снятия отлучения, вновь выказал готовность покоряться Церкви. Стратегия Арнода Амори, таким образом, должна была измениться. Ему следовало предложить графу такие условия примирения, от которых тот неизбежно бы отказался… И тогда крестоносцы могли бы законно атаковать его земли.

                     Поэтому в 1211 году в Монпелье легат созвал своего рода «саммит», который позволил ему воплотить свой план в жизнь. Он добился от короля Арагона признания Симона де Монфора вассалом в обмен на обещание последнего оставить в покое графа де Фуа. Что же до графа Тулузского… то если он хотел добиться примирения с Церковью, то ему следовало начать с паломничества в Святую Землю тогда, когда это сочтет нужным Святой Престол. Разумеется, Раймонд VI в гневе и бешенстве, галопом поскакал в Тулузу, разослал гонцов во все свои земли, созвал своих рыцарей и пригласил в союзники соседей – графов Фуа, Комменжей, виконта Беарна и их вассалов. Естественно, его отлучение было подтверждено.

 

В 1211 году в Монпелье, где проходил «саммит», созванный папским легатом Арнодом Амори, встретились король Арагона и Симон де Монфор. Король признал Симона де Монфора вассалом в обмен на то, что тот оставит в покое графа де Фуа.

                     В свою очередь, вернувшись в Каркассон, Симон де Монфор стал составлять план кампании, которая теперь традиционно разворачивалась весной после прибытия подкрепления. Разумеется, он прежде всего хотел ликвидировать последнее гнездо сопротивления, Кабарет. Но ему не было нужды это делать: Пьер Рожер де Кабарет, понимая, что скоро ситуация станет отчаянной, освободил одного из французских рыцарей, которого он держал в плену, и стал вести переговоры о почетной сдаче, что и было сделано. Теперь крестоносцы, наконец, завершили реальное завоевание всех бывших владений Тренкавеля. Именно тогда, во время одной из встреч двух ключевых игроков крестового похода – военного и церковного, Симона де Монфора и аббата Арнода Амори – встал ребром вопрос о Лаворе.

Что привело к трагедии

                     Честно говоря, случай этого города был особенным. Его юридический статус тоже был очень сложным. Если мы уверены в том, что в 1211 году его кастеллянка, дама Жирода, была вдовой, то мы не можем точно сказать, кто был его сеньором. Возможно, это был Гийом-Пьер де Бренс, сенешаль Альбижуа, иначе говоря, один из главных управителей Тренкавелей и, естественно, один из его главных вассалов. Но свои верховные права на Лавор Тренкавель держал от графа Тулузского… Таким образом, Лавор был «слугой двух господ», возможно, чем-то вроде своеобразной буферной зоны между владениями Альбижуа и Тулузен. В церковном плане город относился к епархии Тулузы, а не Альби. В любом случае, для Гийома Тудельского, который тогда жил в Монтобане, Лавор не является частью Альбижуа: «E van enves Lavaur que lai en Tolzafu…» («Граф де Монфор и рать крестовая чуть свет к Лавору в Тулузен пошли»).

                     Кастелянка сделалась катарской совершенной после смерти своего мужа, и в этом не было ничего удивительного. Ведь мы знаем, что так же поступила и ее мать, Бланша де Лаурак, перед 1202 годом. Без сомнения, мы имеем дело с одним из самых крупных знаковых линьяжей окситанской знати, члены которого вступали в катарскую Церковь и в течении многих поколений становились совершенными мужчинами и женщинами. Так было и с тремя сестрами Жироды: с Мабилией, о которой мы не очень много знаем; с Эксклармондой, которая стала супругой Гийома, сеньора де Ниорт в землях Саулт, сыновья которой сделались ревностными катарскими верующими и грозными фаидитами, непокорными врагами католического и королевского порядка и позже мишенями Инквизиции; и, наконец, с Наваррой, супругой сеньора Сервиана, что неподалеку от Безье, которая умерла совершенной в Монсегюре в 1235 году. Но у Жироды был также еще и брат – Аймери, сеньор Монреаля и Лаурака. Именно из-за этого, несомненно, и случилась вся эта трагедия… Аймери был одним из самых могущественных и богатых вассалов Тренкавеля. Во всяком случае, и монах-хронист, и трубадур согласны в этом. На своих собственных землях он мог собрать около двух сотен рыцарей. После падения Каркассона летом 1209 года он бежал от крестоносцев, покинув свои владения. Через некоторое время, возможно, не слишком желая становиться лицом, объявленным вне закона, он вернулся, вступил в контакт с Симоном де Монфором и принес ему присягу. Без сомнения, по причине своего высокого ранга, Аймери даже сделался одним из приближенных победителя. Но тут всё обернулось иначе. Мы не знаем, в чем конкретно состояло его преступление, но Пьер Сернейский характеризует его как «худшего из предателей, который покинул Бога и графа Монфора». Тогда Монфор захватил Монреаль и поставил на его страже французского клирика. Последний, напуганный, сдал обратно город Аймери… Тогда Монфор вернулся и конфисковал все владения Аймери, который, будучи объявлен вне закона, не имел другого выхода, кроме как искать убежище у своей сестры в Лаворе. «Там, в Тулузен». Кроме того, это не было просто бегством. На этот раз Аймери окончательно выбрал лагерь фаидитов, то есть тех непокорных рыцарей-изгоев, которые боролись с крестоносцами до последнего.

 

После того, как Симон де Монфор силой захватил Монреаль, Аймери де Монреаль, объявленный предателем, нашел с 80-ю своими рыцарями убежище у сестры в Лаворе.

                     Кроме того, он прекрасно знал, что Симон де Монфор будет преследовать его до конца и заставит заплатить жизнью. Поэтому он мог бежать только к своей сестре Жироде, которая, таким образом, тоже попала под удар. Итак, мы видим, что это укрепленное место в нескольких лигах от Тулузы стало для Монфора желанной целью. Ведь, с его точки зрения, кастелянка этого города была не только сестрой предателя, но и катарской совершенной, не говоря уже о том, что она приютила в городских стенах совершенных мужчин и женщин. Ведь перед тем, как сдать Кабарет, его сеньор Пьер Роже должен был позаботиться о безопасности совершенных, которые укрывались в ту эпоху в Рокфорде-Каммаз. Их было три сотни, и они отправились по дороге из Кабарет в Лавор.

 

Раймонд VI, придя в бешенство после «саммита», галопом добрался до Тулузы и послал гонцов во все свои земли. Папский легат и Симон де Монфор были удовлетворены.

Битва при Монже

                     Итак, кажется, что обстоятельства, приведшие Монфора в Лавор, вырисовываются очень ясно… Крупный сеньор выступил против Симона де Монфора, затем бежал в Лавор вместе с восемьюдесятьми рыцарями-фаидитами. Он укрылся в этом городе, чтобы его защищать, а его сестра – «сама отвратительная еретичка» - дала прибежище нескольким сотням своих единоверцев. Все это случилось как раз тогда, когда граф Тулузский вновь стал отлученным князем из-за своего решительного отказа покориться Церкви, и, таким образом, открыл свои земли для удара крестоносцев. Предлог был прекрасным. План был очевиден: наказать предателя, подчинить фаидитов, сжечь еретиков, взять укрепленный город на пути к Тулузе, которая представляла для Монфора самый желанный «приз».

                     Возведенный на высоких скалах правого берега реки Агут, когда та втекает в глубокий каньон, который сегодня очень засыпан, Лавор был прекрасно защищен естественным образом с юга и востока. И наоборот, с северо-запада он открывался на равнину. Поэтому для защиты города были возведены укрепления из кирпича и прорыт ров.

                     Когда в марте Симон де Монфор прибыл на место, он разделил свои силы на два лагеря, чтобы иметь возможность контролировать все проходы и отрезать всякую коммуникацию города извне. Но такое расположение имело и слабую сторону: для большей эффективности Симон де Монфор сконцентрировал почти все войска на левом берегу Агут перед городом, а сам перебрался на правый берег, чтобы наблюдать за утесом, возвышающимся над левым берегом. Ведь этот утес, служивший естественной защитой Лавора, предоставлял осажденным множество возможностей бежать по реке. Эта трудность была разрешена дополнительным отрядом крестоносцев, прибывших из Каркассона в начале марта. Среди них было множество баронов высокого ранга, таких, как Эрменгард де Куси, Юэль де Майен, но также граф Осера Пьер де Куртене со своим братом Робером, а еще епископы Парижа, Байо и Лизье. Заняв позиции на правом берегу реки Агут, они смогли полностью окружить город. Они также сразу же построили деревянный мост, чтобы иметь возможность переходить с одного берега на другой. И, наконец, через несколько дней были построены осадные машины, чтобы начать разрушать укрепления. Что же касается провианта, то крестоносцам не было нужды о нем беспокоиться: каждый день из Тулузы прибывали караваны с провизией…

                     В графской столице происходили волнения. Более того, Тулуза находилась на грани гражданской войны… Скорее всего, повсюду сновали шпионы. В любом случае, новости доходили сюда очень быстро. Симон де Монфор еще не вышел из Каркассона со своей армией, как все в Тулузе уже знали, что он решил идти осаждать Лавор. Аймери де Монреаль, который также об этом узнал, разумеется, отправился на переговоры с Раймондом VI, который пообещал ему сделать все, чтобы снять осаду. Граф прекрасно понимал, что операция против Лавора практически означает вторжение крестоносцев в его земли. Его первым действием было принятие мер предосторожности. Он послал подкрепление осажденным под предводительством своего сенешаля Раймонда де Рикода. У них не было никаких трудностей прибыть на место, поскольку Симон де Монфор и его армия тогда все еще не окружили город. Когда Монфор прибыл на место, Раймонд VI сделал то, что пообещал Аймери де Монреалю: он лично прибыл в лагерь руководителя крестоносцев. Но, разумеется, ничто не могло убедить тоего снять осаду. Более того, Пьер и Робер де Куртене, дальние родственники Раймонда VI через их общего деда короля Людовика VI Толстого, стали возражать графу и просить его подчиниться воле Церкви.

                     И тут произошло странное событие, которого никто не ожидал и которое сделалось знаковым предлогом для крестоносцев выказать свою беспощадность. Оно запомнилось надолго. Колонна из трех тысяч немецких крестоносцев, только-только прибывших в Каркассон, шла для того, чтобы присоединиться к стоящей под Лавором армии. Когда она проходила у подножия холма Монже, на нее внезапно напал огромный отряд, вышедший из леса и состоящий из солдат и рутьеров, а также местных крестьян, вооруженных ножами и палками, под командованием графа де Фуа. Произошла резня, тем более, что крестоносцы определенно этого не ожидали.

                     Извещенный слишком поздно, Симон де Монфор направил свою кавалерию, чтобы преследовать нападавших. Но тщетно: те уже исчезли. Но край дорого заплатил за народное восстание, протянувшее руку помощи профессиональным солдатам.

                     Вернувшись ни с чем в Тулузу, Раймонд VI увидел, до какой степени осложнилась ситуация. Епископ Фулько с недавнего времени создал из католиков, умевших обращаться с оружием, настоящую военную милицию, которую он назвал «Белым братством». Она действовала на руку Римской Церкви и ее легатам против пособников ереси. И вот Фулько собрал свое братство, с оружием и поклажей, на площади Монтайгон (ныне это площадь Сен-Жорж), чтобы послать подкрепление крестоносцам, осаждавшим Лавор. Кровь бросилась в голову Раймонду VI, но, несмотря на приказы и угрозы, он не смог помешать католикам покинуть город. Всё, что он смог сделать, так это запретить снабжать оружием и провизией лагерь крестоносцев.

                     Но дело уже было сделано. 2 апреля, накануне Пасхи, Фулько покинул Тулузу в обществе кастильского каноника, известного своими проповедями – будущего Святого Доминика – и присоединился к Симону де Монфору, осаждавшему Лавор.

 

Во время подготовки осады Лавора Симоном де Монфором произошло необычное вооруженное столкновение. Когда колонна из трех тысяч немецких крестоносцев шла на подмогу Монфору, в долине Монже, она была атакована отрядом под командованием графа де Фуа и безжалостно уничтожена. Это была настоящая резня.

 

Епископ Фулько предал Раймонда VI и вместе с будущим Святым Домиником присоединился к Симону де Монфору в Лаворе.

Веревка, железо и огонь

                     Осада длилась еще месяц. Была использована вся традиционная военная техника того времени. Строили «кошки» - деревянные галереи на колесах и позволяющие приблизиться к рвам, чтобы забросать их хворостом для форсирования. Защитники в ответ начали копать окопы под собственными укреплениями, что тоже позволяло им доставать до рвов, забирать хворост и даже атаковать железными крюками тех, кто обслуживал «кошки». С одной стороны катапульты швыряли огромные куски скал, которые крушили стены, разрушали здания и пробивали крыши. С другой стороны защитники метали тучи огненных стрел, бросали угли, лили раскаленную смолу и масло. Все, что могло поджечь вражеские машины. И все это время клирики крестового похода, собравшись вместе, как можно подальше от опасности, пели хором «Veni, Creator»…

                     Наконец, во вторник, 3 мая, в день Обретения Святого Креста, обрушился огромный кусок стены. Через открывшуюся брешь крестоносцы немедленно ворвались в город. Но здесь, кажется, массовых убийств не было: Пьер Сернейский просто говорит, что защитники, не имея больше возможностей сопротивляться, сдались. Симон де Монфор занялся сепарацией побежденных. Он заковал в цепи тулузских солдат, присланных Раймондом VI, и освободил их только немного позже, скорее всего, за выкуп. Совершенных, мужчин и женщин, легко было отличить, потому что они жили в отдельных общинах. Их собрали на поле, где был зажжен огромный костер. Согласно источникам, там погибло три или четыре сотни мучеников. В любом случае, это был самый массовый костер крестового похода.

                     Мы уже знаем, какая судьба была уготована даме Жироде… Следует думать, что в глазах Симона де Монфора эта женщина была не просто кастелянкой, но сестрой знатного человека высокого ранга, предавшего своего сеньора, что определенным образом усугубляло ее преступление «отвратительной еретички», заслуживавшей просто – если мы осмелимся так выразиться – костра.

 

Крестоносцы пробили брешь в стенах Лавора 3 мая, в день Обретения Святого Креста.

                     Упомянутый знатный человек, Аймери де Монреаль, не мог избежать судьбы, уготованной Монфором для тех, кто от него отступался на протяжении всего крестового похода. Восемьдесят рыцарей-фаидитов, последовавших за Аймери в Лавор, ждал тот же приговор: будучи ранее вассалами Тренкавеля, они тоже были сочтены предателями нового сеньора, которого им дала Римская Церковь. Симон де Монфор приказал, чтобы всех их повесили, начиная с Аймери. Но плохо установленная виселица, «которая затем не выдержала большой вес», упала под тяжестью тел. Тогда, чтобы не терять времени и не начинать все сначала, Монфор приказал просто перерезать всем горло без промедления.

                     Все трофеи, которые крестоносцы могли отобрать у жителей города, были изъяты. Но какими бы ни были жестокости в Лаворе, они, несомненно, не идут ни в какое сравнение с памятной резней в Безье и разграблением города после его взятия 22 июля 1209 года. Чтобы поддерживать среди своих людей железную дисциплину, Монфор запретил всякий грабеж: деньги, лошадей, одежды, богатые ткани, зерно, вино и все, что могло быть реквизировано, он собрал под охраной, чтобы передать, когда это будет возможно, Раймонду де Сальваньяку, богатому купцу из Каора, который был банкиром крестового похода. Ведь ему теперь надо было возмещать то, что он в это дело вложил…

 

Когда все трофеи, отобранные у жителей, были собраны, Симон де Монфор приказал передать их Раймонду де Сальваньяку, богатому купцу, который был банкиром крестового похода.

Pyrenees Cathares, 2011, p. 50-60.