Анн Бренон. Биография Пейре Отье. Часть 2. Обращение. Глава 5. От антиконформизма до обращения

 

5

ОТ АНТИКОНФОРМИЗМА ДО РЕЛИГИОЗНОГО ОБРАЩЕНИЯ

 

         В графстве Фуа под конец ХШ столетия, это описываемое нами зажиточное общество - но, конечно же, и маленькие люди - одним словом, все на свете были католиками. Только одни были искренними католиками, а другие - скорее, по видимости. И эти другие осмеливались открыто говорить, обмениваться сомнениями и размышлениями, критическими замечаниями, и даже отпускать шутки об очень серьезных предметах, особенно о достаточно грозном предмете, поскольку он имел отношение к ужасным тайнам власти: о религии.

 

Вольнодумцы

 

Из клириков и французов я больше всего ненавижу клириков, потому что это они привели французов на нашу землю, а без клириков французы никогда бы не пришли. [1]

 

           

            Мы уже упоминали здесь Бертрана де Тэ, который на этот раз делится горькими, но ясными политическими размышлениями. Небезынтересно будет подчеркнуть, что он обменивается этими соображениями в последние годы ХШ века с первым епископом Памье, злосчастным Бернатом Сайссетом[2].

            В любом случае эта резкая и откровенная критика римского католического клира говорит о том, что этот клир заслуживает двойного порицания: прежде всего, за его связь с новой властью, монархической и французской, которая установилась в Тулузе и Каркассоне вместо законных графов; но особенно за его участие в полицейской институции Инквизиции, наводившей ужас на города и деревни. Бертран де Тэ знал, о чем говорил: он был сыном Пейре де Тэ - рыцаря-фаидита из Лиму, лишенного всего своего имущества; а его мать, дама по имени Ава, была осуждена Инквизицией на ношение креста. Поселившись в Памье, с крохами своих семейных богатств, Бертран и сам вынужден был давать показания перед Инквизицией в 1273 г., во время французского пленения графа Рожер Берната. Понятно, что у него было много личных причин придерживаться крайнего антиклерикализма.

            И даже еще хуже. Это ведь именно Бертран де Тэ среди других «богохульных и критических выпадов» против клириков Церкви Римской, не побоялся цитировать и повторять в окружении семьи де Роде из Тараскона, и особенно для ушей молодого Гийома Берната де Люзенака, дворянина и студента тулузских школ, чрезвычайно интересную песенку, которую ему подарил другой рыцарь из Памье, между прочим, брат епископа Сайссета, и которую он радостно выучил наизусть:

 

Li clercs se fan pastors

E son galiador…

Клирики должны быть пастырями, а стали лжецами; их чтят за святые одежды, что приводит мне на память мессира Изенгрина, который однажды пожелал влезть в овечий загон; но чтобы стоРожервые псы не уберегли стада, оделся в овечью шкуру, и так наелся всласть - тем попы и сильны! [3]

 

            Мы немедленно узнаём здесь первый из coblas, язвительных куплетов песни «Против клириков» Пейре Карденаля, одного из последних и самых великих трубадуров, писавшего свои убийственные сатиры при дворе графа Тулузского в середине ХШ века. Процитированный в таком виде, несколькими десятилетиями позже, перед известным епископом и инквизитором Жаком Фурнье, самим Гийомом Бернатом де Люзенаком (который, очевидно, как и Бертран де Тэ, тоже старательно выучил песню наизусть), первый стих был значительно смягчен. В оригинале сказано: «Клирики должны быть пастырями, но они стали убийцами (…E son aucezidor)…»

            Полезно также напомнить, что Бертран де Тэ был особенно связан с кланом Отье/де Роде, к которым он частенько захаживал. Он даже сам был женат на женщине из семьи Изаура из Ларката, кузине Бланки де Роде, и устроил брак внебрачного сына своего брата с внебрачной дочерью Пейре Отье. Впоследствии, его более-менее «первичный» антиклерикализм, мотивом которого была память об осуждении родителей, превратился в настоящую преданность Добрым Людям, и особенно, своим старым друзьям Отье. Но в те годы конца ХШ века, когда Бертран де Тэ остается еще на уровне критики клириков и французов, среди фрондирующей графской интеллигенции были и те, кто осмеливался рассуждать на религиозные темы, и даже защищать тезисы старой ереси, которую они несли в крови, что текла в их жилах.

            Например, такая могущественная семья как Байярты из Тараскона. Гийом Байярт - юрист и адвокат, графский офицер - кастелян Рожер Берната Ш де Фуа в его замке в Тарасконе. Эта семья судейских уже два поколения была связана со знатью графской крови: его женой была Лорда, сестра Фелипа, сеньора Ларната; одна из их двух дочерей, Рикарда, была женой вначале Раймонда Арнота, владетеля Шатовердена, а потом Пейре де Миглоса; их вторая дочь Матьюда, была замужем за Жорданом, совладельцем Рабата. Мэтр Байярт, вместе со своим шурином и зятьями, содержал настоящий маленький двор, состоящий из его родственников, знати и клерков, где они вели жизнь, свойственную этой касте: устраивали благородные пиры; а за столом, сидя возле На Лорды и ее дочерей, Фелип де Ларнат и Жордан де Рабат слушали, смеясь, как хозяин дома размышляет о преимуществах и недостатках теорий католических клириков и еретических Добрых Людей на тему создания мира или природы Христа и Девы Марии; они с увлечением присоединялись к той или иной стороне; и, как правило, разделяли мнение хозяина дома, который, конечно же, не преминул делать выводы в пользу интерпретации катаров, часто со свойственным ему юмором.

 

Это дьявол создал видимый мир, и он также создал человека. Но как только человек был создан дьяволом, он тут же поднял глаза к небу - и, видя это, дьявол вскричал: я раскаиваюсь, что создал человека[4]…

 

            Гийом Байярт даже хвастался одному юному клерку из хорошей семьи из его окружения - Арноту де Бедельяку, который, больше чем через двадцать пять лет рассказал  обо всем инквизитору Памье - что он даже высказывал подобные вещи самому Монсеньору Рожер Бернату, графу де Фуа. Он также доверил ему свое тайное желание видеть еретиков, говорить с ними и слушать их. На что граф отвечал ему не без иронии, чтобы он остерегался: «ибо если они придут, и Вы будете их видеть и слушать их, то они привнесут в Ваше сердце столько разных софизмов, что Вы никогда больше не сможете из них выпутаться [5]».

            Граф, разделявший как еретическую породу, так и еретическую культуру своего круга и своих офицеров, прекрасно знал, как соблазнительны и логичны религиозные аргументы катаров, как им трудно возражать и невозможно забыть - может быть, он уже имел непосредственный опыт в этом деле. Но и у маленьких людей, ремесленников и крестьян, прорывался такой же критический и непочтительный юмор, как и у местной знати. Так, в Рабате, возле мастерской Арнота Фора, услышав громкий звон колоколов, сзывающих на мессу, некий Пейре Пеллисье публично воскликнул:

 

Вот наступает время, когда сарацины могут смеяться над нами, говоря: бедные христиане, они едят Господа, в которого они верят и которому поклоняются. [6]

 

            Этот инцидент, превратившийся в высмеивание евхаристии - таинства на алтаре - может быть датирован 1315 годом. Если Пейре Пеллисье, которого уже и так Инквизиция Каркассона осудила на ношение креста, осмеливался говорить такое со смехом, хотя повсюду были шпионы, и ему грозила серьезная опасность, то можно вообразить себе, что говорили на эту тему в близком кругу в последние годы ХШ века, во времена квази-безнаказанности.

 

Плохие католики

 

            Парадокс состоит в том, что все эти прекрасные вольнодумцы выражали свой антиклерикализм и еретический дух, питаясь всего лишь памятью, черпая свои аргументы из семейной и родовой традиции, издавна укоренившейся. Даже несмотря на то, что позиции графа де Фуа были достаточно прочны, чтобы защитить эту землю от инквизиторской угрозы, здесь больше не осталось Добрых Людей, которые могли бы проповедовать верующим свои «софизмы». Желание, высказанное Гийомом Байяртом, - видеть и слушать катарских проповедников - прекрасно выражает это общее состояние нехватки Добрых Людей, тоски по ним, которую испытывали все верующие. Возможно (и мы к этому еще вернемся подробнее), эти отпрыски еретических родов, по крайней мере, наиболее образованные, пытались утолить свою жажду диссидентской мысли с помощью книг. Все они, конечно же, были добрыми католиками, хотя бы по видимости - и понятное дело, что многие из них занимали высокие посты клерков. История повернула в такую глубокую колею, что ее нельзя было свернуть с дороги простым усилием - даже здесь, в графстве Фуа, впрочем, как и повсюду, на остатках старой ереси лежало несмываемое клеймо позора и бесчестья - хотя здесь, конечно, око Инквизиции было не столь всевидящим, и безнаказанность была более обеспеченной.

            Можно представить себе во всех подробностях, каким образом все эти славные именитые люди, дворяне и богатые горожане Сабартес, отпрыски еретических родов, должны были совмещать свои убеждения с общепринятым стилем поведения. Если между собой они могли говорить откровенно, то на публике они не могли ни пропустить мессу, ни слишком явно манкировать своими католическими обязанностями. Если бы не их приходские священники и исповедники, которые не поколебались донести на них Инквизиции, мы бы вряд ли смогли проникнуть в их таинственный универсум.

            Гийом Байярт был, конечно же, плохим католиком. Бывший юный клерк и дворянин из его окружения, Арнот де Бедельяк, став уже старым и черствым, заявил инквизитору Памье, что он никогда не видел, чтобы его патрон совершал крестное знамение, кроме как на публике, то есть в церкви - никогда не делал этого в приватной обстановке, ни в доме, ни за столом, ни ложась спать. Никогда он не говорил положенных молитв: Pater, Ave Maria или других. Когда он сопровождал его в церковь, то почти никогда не видел, чтобы графский кастелян Тараскона преклонял колени. Более того, он еще и пренебрегал ежегодным причастием на Пасху, хотя Латеранский Собор 1215 года постановил это обязательным для верных христиан:

 

Я не видел, чтобы он принимал причастие на праздник Пасхи, хотя я много раз проводил Пасху вместе с ним и ходил в тот день в церковь вместе с ним, чтобы послушать мессу; и во время мессы я причащался, но Гийом не причащался [7]…

 

            Конечно же, мэтр Байярт не заботился и о том, чтобы соблюдать посты «предпраздничных апостольских бдений». Более того, он высмеивал добрых католиков, которые воздерживались от мяса не только по пятницам, но также и по субботам, называя их dissaptiers - игра специфических окситанских слов, которую можно перевести как «субботние привереды».

            Доносы в том же духе сыпались и на Арнота Тиссейра, этого врача и нотариуса из Лордата, зятя Пейре Отье, который умер нераскаявшимся в 1323 году в застенках инквизитора в Памье. Он исповедовался только для проформы. Пейре Беля, священник Пеш де Лордат, сообщает об этом своему собрату Гийому Кастелю, пожизненному викарию приходской церкви соседнего Вердена, а тот, в свою очередь, немедленно передает это представителю инквизитора Каркассона в 1308 г., а потом инквизитору Памье в 1320 г. Он говорит, что в те далекие годы, до 1300 г., «когда означенный Арнот приходил исповедоваться, то он не исповедовался ни в каком грехе».[8] Зять еретика придерживался подобной практики всю свою жизнь, потому что Гийом де Силан, приходской священник Лордата в 1320-х гг., тоже донес на него как на человека, совершающего подобное и доныне, и это привело к аресту старого Арнота Тиссейра Жаком Фурнье:

 

«Когда этот Арнот Тиссейр приходил ко мне исповедоваться, то я считаю, что он не исповедовался, как это полагается делать доброму христианину во всех грехах, которые он совершил: он просто являлся ко мне и не говорил ничего…» И священник Лордата добавил: «Он ограничился тем, что просто сказал: «Я исповедуюсь вам в своих грехах» [9]…»

 

            Так произошло и тогда, когда он, больной, находился практически при смерти, и его приходской священник принес ему святые дары, долженствующие спасти его душу.

            Можно предположить без особого риска и с большой правдоподобностью, как таким же образом, практикуя антиконформизм в частной жизни и будучи католиком по видимости, жил и Пейре Отье, славный нотариус из Акса, во времена своей светской карьеры. Приходя на обязательные мессы, но избегая активного в них участия, и сводя свои исповеди до уровня внешней оболочки.

 

Нотариус и схоластика универсума

 

            Реестры Инквизиции не донесли до нас ни следа антиклерикального юмора Пейре Отье эпохи его нотариального периода - в будущем, как катарский проповедник, он не пожалеет слов, направленных против Римских клириков и их практик. Наоборот, несколько свидетельств очень ясно и единодушно показывают нам, что нотариус из Акса перед своим обращением был интеллектуалом, заинтересованным в еретической теологии, питающим свою бесспорную религиозную культуру из книг, и озабоченным тем, чтобы делиться своими размышлениями с близкими. По всей видимости, он особенно любил общаться на эти опасные темы со своим зятем Арнотом Тиссейром, который, без сомнения, принадлежал к той же культуре и разделял многие его интересы.

            Сам Арнот Тиссейр, среди прочих доносов 1320-х гг., приведших его прямо в инквизиторский Мур Аламанс, был еще серьезно обвинен в том, что он лично употреблял теологические аргументы ереси. В 1295-1297 гг., по крайней мере, после отбытия Пейре и Гийома Отье в Италию, он осмелился дискутировать со священником Гийомом Кастелем, служителем прихода в Вердене, на деликатную тему душ и вечного спасения, поддерживая катарскую (и оригенистическую) интерпретацию предсуществования душ, их массового падения в этот мир, их вселения в человеческие тела и грядущего окончательного возвращения на небесную родину.[10] Он даже говорил о таких тонкостях, как различие в ответственности душ, согласно уровню их участия в падении через дыру, проделанную (Богом или дьяволом?) в райском саду.[11] С точно такими же деталями архаической христианской мифологии мы встретимся в проповедях Жаума Отье в 1302 г. и даже, Гийома Белибаста, последнего известного Доброго Человека, около 1320 г.

            Несомненно, что нотариус и врач Лордата усовершенствовал свою еретическую и теологическую культуру благодаря своему тестю Пейре Отье и книгам, которые тот ему приносил. Так, в декабре 1321 г., после нескольких тщетных допросов и почти года в застенках, старый больной Арнот Тиссейр, на последнем дыхании, но, не утратив мужества, наконец, решил частично удовлетворить любопытство инквизитора Памье и рассказал ему о своих воспоминаниях, более или менее урезанных, об одной из таких бесед.

[12]

            Эта сцена происходит за три года до отбытия славного нотариуса из Акса, то есть, около 1293 г. Оба они, Арнот и Пейре, зять и тесть, медленно прогуливаются за стенами города Акс, в квартале Эн Кастель. Предметом их беседы является наведение порядка в семейных делах. Нотариус из Акса, как внимательный отец, начинает с того, что требует отчета у своего зятя о том, почему он так «сурово и жестоко» обходится со своей молодой женой Гильельмой. Он не колеблется использовать, даже обсуждая такую домашнюю тему, евангельские аргументы (цитируя, между прочим, Нагорную Проповедь), что уже отдает ересью.

 

Вы не живете с нею в мире. И таким образом Вы поступаете против Писания, которое требует от нас быть добрыми, кроткими и миротворцами.

 

            Когда вопрос с Гильельмой Отье был урегулирован - было решено, что молодая женщина с хорошо подвешенным языком тоже не должна провоцировать своего мужа - Пейре выдвигает один из наиболее тонких и классических «софизмов» катарской экзегезы Нового Завета: «Арнот, вот что сказано в Евангелии от святого Иоанна». И он процитировал своему зятю первые строфы из хорошо известного Пролога:

 

«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Всё чрез Него начало быть, и без Него ничто начало быть…(Sine ipso factum est nihil)»

 

            Спустя тридцать лет, Арнот Тиссейр с трудом пытается повторить перед инквизитором тезисы своего грозного тестя, который на ученый манер объяснял ему катарскую интерпретацию двойного творения. Врач из Лордата, который, возможно, не всё понимал, или, по крайней мере, старался убедить в этом инквизитора, стал излагать перед Пейре Отье католическую версию текста Иоанна, означающую «Бог создал все вещи, и ничто не создано без Него», и даже цитировал в подтверждение своего тезиса Деяния апостолов: «Бог сотворил небо и землю, и море и всё, что в них» (Деян. 14, 15). Но Пейре Отье, с впечатляющей непринужденностью, разворачивает тогда для Арнота катарскую, «дуалистическую» версию Пролога от Иоанна. Эта интерпретация, в которой использован двойной смысл латинского слова «nihil» (ничто или небытие), является следующей: «Все вещи через Него стали быть, и без Него небытие стало быть», предполагая тем самым, что существует другой творец, породивший «небытие», представляющее собой этот мир, видимый и преходящий. Это очень старинная экзегеза, фундамент всего христианского дуализма, и классическая для катаризма. Но Пейре Отье идет еще дальше: Он заявляет, что Бог, который создал «всё», тем не менее, не создал «всё». То есть, существует два вида «всего», различные между собой…

 

«Он сказал мне, что эти слова не означают того, что сказал я, но означают, что всё чрез Него стало быть, а также, что всё без Него стало быть… Он сказал мне, что смысл этого отрывка был следующим: «без Него стало быть ничто», то есть, «все вещи без Него стали быть».

 

            Наиболее удивительно то, что Пейре Отье в своих рассуждениях, явно построенных на смысле слова «всё» (по-латыни omnia) прямо использует точную схоластическую аргументацию, изложенную в двух трактатах катаров первой половины ХШ века, дошедших до нас, и особенно Анонимного трактата из Лангедока, где противопоставляются универсальные категории добра и универсальные категории зла. [13] 12-я глава катарского Трактата, полностью раскрывающая этот вопрос, вносит ясность в речь, - несколько странную для непосвященного - произнесенную Пейре Отье перед его зятем:

 

«Поскольку многие люди не знают, что святое Писание определяет под словом «всё» (omnia), мы говорим воистину, что в общем omnia означает вещи добрые и духовные, но иногда также только злые… Ибо Иоанн говорит в своем Евангелии: «Всё чрез Него стало быть, и без Него nihil (ничто) стало быть». Доказательством того, что имеется в виду вещи духовные и добрые, есть то, что Иоанн добавляет: «Всё, что было в Нем, было жизнью» (Ио. 1, 4). Подобно находим, как omnia используется для обозначения зла и грехов, согласно тому, что сказано… у Соломона: «Суета сует и всё суета» (Эккл. 1, 2)… Можно таким образом увидеть, что в божественных Писаниях omnia (всё) означает иногда вещи вечные, иногда преходящие, и таким образом термин «omnia» имеет двойное значение. [14]

 

            Здесь явно различимы основы схоластической интерпретации текстов: omnia, означающее «всё, что есть», всё, что из бытия Божьего (универсальные категории добра), но также «всё, что не есть», что является злом или nihil (универсальные категории зла). Это позволяет объяснить, как Бог, который создал «всё», создал только то, что есть - то есть Царствие. Тот же тип схоластических рассуждений, подкрепленный цитатами из Писания, блестяще развил в 1240-х гг. епископ итальянских катаров Джованни де Луджио в своей Книге о двух началах. И особенно изумляет то, что все эти аргументы и через пятьдесят с лишним лет возникают в беседе двух пиренейских нотариусов.

            Арнот Тиссейр, несмотря на свою ученость клерка, явно не так свободно чувствует себя в квазифилософском дискурсе своего тестя, с легкостью жонглирующего этими понятиями. Очень важно, несмотря на кажущуюся сухость речи, заглянуть за ученый занавес этой теологической беседы между двумя славными представителями нотариальных родов, к тому же, отмеченными еретическим геном Сабартес 1290-х годов. Дело в том, что если антиклерикальные выпады Бертрана де Тэ или непочтительный юмор Гийома Байярта может быть объяснен обострением неприязни к Инквизиции в недрах все еще семейной катарской культуры, то аргументы Пейре Отье отличаются несомненным книжным и ученым характером. И мы пытаемся - в ретроспективном, но немного предвзятом свете Истории - заранее разглядеть в лице этого нотариуса образ будущего катарского проповедника. В любом случае ясно, что Пейре Отье не просто имел склонность к исследованиям и теологическим дебатам, но даже еще до своего религиозного послушничества демонстрировал прекрасное интеллектуальное знание всех тонкостей катаризма. Уже тогда, то есть еще перед тем, как стать Добрым Человеком, получившим просвещение и облеченным миссией проповедовать Евангелие, нотариус проявляет чрезвычайную заботу о прозелитизме в пользу Церкви Добрых Людей. Это может означать только одно - что под его интеллектуальным интересом -  так же как и в его общении с людьми  - проглядывает жажда аутентичного вовлечения в личную веру.

 

Слово и книги

 

            В ноябре 1308 г. Пейре де Люзенак, дворянин из Сабартес, обучавшийся в Тулузе и ставший ученым клерком ранее своего брата Гийома Берната, был вызван давать показания перед Жоффре д’Абли, инквизитором Каркассона, по делу о ереси. Он подготовил свою защиту, и сам написал ее в тетради, которую дословно прочитал перед трибуналом. В этой исповеди, которую он хотел сделать свидетельством своей лояльности, для нас открываются наиболее ранние воспоминания о еретике, разыскиваемом всей инквизиторской полицией, от Тулузы до Каркассона, то есть, о Пейре Отье. Этот первый еретический опыт молодой человек получил, будучи четырнадцатилетним подростком, что, однако, уже делало его вполне взрослым для уголовной ответственности. Вот его рассказ от первого лица.

 

«Я, Пейре де Люзенак, прошу милосердия, а не осуждения, и я также исповедуюсь. Когда мне было около четырнадцати лет, в Аксе, в доме Пейре Отье, означенный Пейре Отье сказал мне: «Пейре, знаешь ли ты, что такое добро и зло?» Я ответил, что да. «А знаешь ли ты, как души спасаются?» Я ответил: «Делая добрые дела и в послушании Богу.» Но он мне сказал тогда: «Всё это не имеет значения. Знай, Пейре, что если кто-то в этом мире и может спастись, то только теми, кого называют еретиками.» Я ответил: «Я не верю в это и никогда не поверю, потому что я много плохого слышал об этих еретиках!» Он ответил: «Ты бы поверил, если бы знал, что они говорят.» Я ответил: «Но я не хочу знать». - «Ты узнаешь, и ты поверишь, потому что я расскажу тебе это всё, как следует; мы еще увидимся на днях, и я объясню тебе всё это лучше». [15]

 

            Но Пейре де Люзенак - по крайней мере, в этом он уверяет инквизитора - больше не встречался с нотариусом из Акса, чтобы пообщаться с ним о ереси. Между тем, Пейре Отье и его брат Гийом «покинули Сабартес, чтобы, как говорили, сделаться еретиками» - и это позволяет датировать предыдущую сцену 1295 или 1296 годом. Этот диалог с подростком в контексте будущего отбытия в Италию освещает для нас некоторые мотивы обращения Пейре Отье. Он уже проявляет сильнейшее нетерпение и желание раздуть огонь катарских проповедей, уже почти угасший. И он пытается сделать это при каждом удобном случае. Нотариус из Акса предстает перед нами не просто как ученый клерк и интеллектуал, страстно любящий теологические дебаты, но и как прозелит, желающий распространять свою веру.

            По-видимому, многие годы, еще до своего обращения, Пейре уже был в курсе схоластических и экзегетических тонкостей катаризма. По крайней мере, его комментарии к Прологу Евангелия от Иоанна показывают, что он держал в руках труд наподобие Анонимного Трактата катаров, о котором мы уже говорили. Только два катарских трактата XIII века дошли до нас в результате систематического уничтожения этой литературы Инквизицией[16], и то фрагментарно, но это доказывает, что такие книги не были редкостью. Наиболее многочисленными среди катарских книг были, конечно же, «Библии», то есть сборники с текстами Нового Завета, переведенные на народный язык, которые каждый Добрый Мужчина (и, скорее всего, каждая Добрая Женщина) должны были иметь при себе для своего личного пастырского служения. Однако с тех времен сохранилась лишь одна такая Библия - так называемая Лионская Библия катаров. Церкви катаров также использовали кодифицированные ритуалы и литургические служебники, из которых сохранилось три: два на окситан и один на латыни. Что касается остального, то теологические труды и полемические тезисы опровержения теории и практики католиков, как Анонимный Трактат или Книга о двух началах тоже были довольно многочисленны. Мы, например, знаем, что Дидье, Старший Сын Церкви Конкореццо, написал свои собственные тезисы. К тому же, свидетельства перед Инквизицией XIII и XIV веков говорят о множестве книг - и даже библиотеках - еретиков.

            Даже в этих показаниях Пейре де Люзенака перед инквизитором Каркассона говорится о трёх различных книгах, имевшихся у еретиков. Один труд был теологическим: «книга, в которой (согласно Пейре Отье, ставшему Добрым Человеком) можно найти множество хороших текстов, где содержится истинная вера[17]»; затем большая Библия на окситан: «прекрасная книга, писанная чудесным болонским письмом, роскошно украшенная лазурью и вермелью, где были Евангелия на романском языке и Послания святого Павла[18]…»; и, наконец, небольшая книжечка из четырёх листов с Глоссой к Отче наш: «книжечка, где находилось латинское объяснение к молитве Господней, но там не было ничего против веры[19]». Другие свидетельства о подпольных Добрых Людях начала  XIV века говорят о вездесущих катарских Библиях, но также и о книгах, где содержатся различные священные тексты, абсолютно канонические, как, например, апокриф Видение Исайи. Сам Пейре Отье через всю свою жизнь пронес огромный интерес к книгам и проявлял к ним настоящую привязанность, не покидавшую его до последних шагов его дороги гонений.

            Такие книги передавали друг другу: мы с удивлением встречаем почти дословное описание подобной книги, аналогичной той, которая, по-видимому, вдохновила Пейре Отье на комментарии к Евангелию от Иоанна, в показаниях Раймонда Вайссьера, жителя Акса, свидетельствующего перед инквизитором Памье. Рассказ этого подозреваемого переносит нас на улицы города Акса в первые годы XIV столетия - тогда Пейре и Гийом Отье уже стали подпольными Добрыми Людьми. Сидя возле дома на солнышке, Гийом Андоррец громко читает из книги для своей матери, которая слушает. По просьбе своего соседа, заинтригованного Раймонда Вайссьера, Гийом показывает ему книгу. И Раймонд читает там следующие комментарии к Прологу Евангелия от Иоанна:

 

In principio erat Verbum (Ио. 1, 1). Это Евангелие было написано на смеси латыни и романского языка, и так же вся книга. Я прочел в этой книге многие вещи, которые я слышал из уст… еретиков… Я спросил тогда Гийома, где он взял эту книгу. Он ответил, что купил ее у торговца. Я сказал ему, что, наверное, эта книга принадлежала кому-нибудь из секты Пейре и Гийома Отье, потому что, сказал я, мне приходилось видеть у них подобную. [20]

 

            Из этого мы, между прочим, видим, что использование книжной науки в Сабартес было не таким уж редким, как это обычно себе воображают. Даже до своего обращения Пейре Отье, будучи еще славным нотариусом из Акса, уже явно знал многие катарские книги, имел их во владении и давал другим почитать. Раймонд Отье, его брат, свидетельствует о том факте, что во время отбытия будущий Добрый Человек оставил своему зятю Арноту Тиссейру книгу, которую потребовал от него сразу же после своего возвращения. Арнот исполнил это, и именно Раймонд Отье передал книгу в собственные руки брата. Это была «книга длиной в ладонь и толщиной в три или четыре пальца, тщательно завернутая в льняную ткань[21]». Эти сведения только подстегивают наше любопытство, но не утоляют наш голод. Но клерк Пейре де Гайяк, выдвигающий обвинения против врача и нотариуса из Лордата, говорит нам немного больше. Конечно же, он говорит не о той книге, поскольку первая книга была возвращена, но о другой книге, которую прятал Арнот Тиссейр. Пейре де Гайяк, клерк, которого уже тогда считали ненадежным, находит эту книгу в кабинете у своего коллеги, у которого он тогда, в 1306 г., работал. Он как минимум открыл эту книгу и передает для нас, хотя бы частично, ее содержание:

 

Я обнаружил среди его книг книгу, написанную на народном языке, на бумаге, покрытую старым пергаментом, и какое-то время читал, склонившись над нею. И я видел и читал там аргументы и контраргументы, написанные на романском языке, о делах, словах и мнениях еретиков-манихейцев и католиков. И в этой книге были опровержения дел, слов и мнений католиков и подтверждения дел, слов и мнений манихейцев, но иногда и наоборот. И когда я это читал, явился мэтр Арнот и грубо вырвал у меня из рук эту книгу, и словно бы в бешенстве спрятал ее. И я слышал от его жены (Гильельмы Отье), которую он вечером побил, так же, как и своего внебрачного сына Гийома, что это произошло потому, что я нашел у него эту книгу [22]…

 

            Дающий показания применяет здесь слова деревянного инквизиторского языка (еретики-манихейцы вместо Добрые Люди), но это ничего не отнимает у чрезвычайной ценности его свидетельств. Кроме всего прочего, мы узнаем, что у зятя Пейре Отье тоже был внебрачный сын, который явственно жил у его очага, и попал ему под горячую руку, когда он бил свою жену. Но отныне нам достается только образ найденной и вновь утраченной книги, так, как будто мы утратили ее во второй раз. И мы можем только представлять себе эти разрозненные книги из библиотек средневековых катарских Церквей, от которых уцелели только пять фрагментов. Но эти пять фрагментов позволили Истории пересмотреть свой анализ и свою оценку, которая до того времени была основана почти исключительно на точке зрения победившей Римской Церкви.

            И если верить несколько легендарному рассказу, кружившему среди верующих от Сабартес до Разес в первые годы XIV века, когда Добрые Люди вернулись из Италии, то именно книга стала источником их призвания. Чтение книги - «хороших текстов, где содержится истинная вера» или «аргументов и контраргументов о делах, словах и мнениях еретиков» - которую Пейре Отье читал вместе со своим братом Гийомом, могло послужить толчком для рождения или же усиления религиозных чувств до такой степени, что привело двух нотариусов из Акса к обращению. Элегантный антиконформизм интеллигенции Сабартес не был просто позой: он мог привести к полному самоотречению.

---

[1] Посмертный процесс Бертрана де Тэ, свидетельство Гийома Берната де Люзенака, январь 1324 г., J.F. 1184.

[2] Против этого первого епископа Памье - близкого к папе Бонифацию VIII - было учреждено следствие со стороны Филиппа Красивого, врага вышеупомянутого папы, по делу о враждебных действиях епископа против французского владычества в Лангедоке.

[3] См. также свидетельство Жоана Дави, жителя Памье, против Бертрана де Тэ, J.F. 1076.

[4] Показания Арнота де Бедельяка старшего перед Жаком Фурнье, январь 1324 г., J.F. 1071.

[5] Там же, J.F. 1076.

[6] Там же, J.F. 1075.

[7] Арнот де Бедельяк, J.F. 1073.

[8] Гийом Кастель против Арнота Тиссейра, сентябрь 1320 г., J.F. 590-591.

[9] Гийом де Силан против Арнота Тиссейра, октябрь 1320 г., J.F. 591-592.

[10] Гийом Кастель против Арнота Тиссейра, сентябрь 1320 г., J.F. 589-590.

[11] Отон де Лас Ленас против Арнота Тиссейра, J.F. 593.

[12] Арнот Тиссейр, декабрь 1321 г., J.F. 603.

[13] Французский перевод двух катарских трактаров сделан Рене Нелли, в Ectirures cathares, nouvelle edition actualisee et argumentee par Anne Brenon, Le Rocher, 1995. О катарской экзкгезе пролога Евангелия Иоанна см. Rene Nelli, La Philosophie du catharisme, reed. Privat, 1986.

[14] Нелли, Ectirures op.cit. р. 204-205.

[15] Пейре де Люзенак, G.A. Pal., р. 368 - 370.

[16] То, что эти пять книг катаров вообще до нас дошли, произошло, как это ни парадоксально, благодаря самим инквизиторам-доминиканцам, которые хранили их как «вещественные доказательства» и документы, позволяющие им писать пропагандистские труды против ереси. Перевод и комментарии к собранию книг катаров см. Нелли, Ectirures.

[17] Пейре де Люзенак, G.A. Pal., р. 372 - 373.

[18] Там же, G.A. Pal., р. 380 - 381. То, что книга была написана на окситан, свидетельствует о ее катарском происхождении. См. ниже, глава 12.

[19] Там же, G.A. Pal., р. 390. Заметим, что два катарских Ритуала, дошедших до наших дней, содержат подобные Глоссы к Отче наш; текст Отче Наш, фундаментальной молитвы Добрых Людей, не очень отличался от Pater, используемой Церковью Римской, - она содержала архаическое выражение «хлеб присносущий» вместо «хлеба насущного», и греческую доксологию: «Ибо Твое есть Царствие, и сила, и слава, во веки веков, аминь.»

[20] Раймонд Вайссьер, ноябрь 1320 г., J.F. 366.

[21] Раймонд Отье против Арнота Тиссейра, J.F. 599.

[22] Пейре Гайяк против Арнота Тиссейра, октябрь 1320 г., J.F. 591.